– Да, да, вы очень смешной случай, товарищ краевед, – сказал он, все время набирая номер телефона. – У нас с вами вышла презабавная история. Давно-давно… я еще культурой тогда заведовал… и вдруг узнаю, что по всей нашей области ищут идеологические выверты. Представляете, в каком-то городишке Буе и то нашли. А Буй уж совсем затерявшийся город. «Буй да Кадуй черт три года искал: найдет – потеряет» – пословица… Короче, в каком-то Буе есть выверты, а у нас в райцентре – нетути?! Чушь! Ну откуда у нас взять выверты, вы же видели наших писателей? И тут как раз вы приехали. Гляжу: человек образованный, с головой. Прибежал я к вам и прошу: покайтесь в вывертах. А вы упрямитесь, горячитесь: «Где ж у меня выверты-то?» – «А в статьях, в работах ваших!..» И тут выясняется, что у вас еще нет ни статей, ни работ, что вы институт только что закончили. Но я не гордый, я подождал. И ведь они появились – малюсенькие, с трехкопеечную монетку, но появились, – выверты! И мы тебя за них – под дых! Под дых! Зачем, спросишь? В Средней Азии, когда птичьи бои устраивают, птичку в кулаке на бой несут. Почему? Потому что в кулаке она злеет! Вот ты и стал злым, глупый человек. А все потому, что не понял: пока тебя вслух ругают – с тобой в порядке. А вот как ты серьезное что сделаешь – ругать не будут. Замолчим о тебе. Тишина будет. Будто нету тебя. Будто смерть… – Он положил трубку на рычаг и продолжал: – Начальнику милиции звоню. Понимаешь, пришли какие-то люди в Дом… и все с подозрительными ордерами… а милиция не отвечает. Пойдем-ка вдвоем проверим квартиры, а?
Он был со мной противно на «ты»! И самое удивительное – я с ним пошел.
Мы подошли к лифту и вдруг на площадке первого этажа увидели человека. Человек чистил ваксой туфли. Вы знаете эту вечную привычку людей: сколько бы комнат у них ни было – выходят на лестничную клетку чистить туфли.
– Ты что тут делаешь, Федор? – строго спросил он.
– Туфли чищу. Вы ж квартиру мне дали. Я стенку в доме законопатил.
– Как… уже?
– С час как стенка готова… Приняли ее.
– Кто принял?!
– Наверху, – сказал Федя, – на самом верху приняли.
Лысый недоверчиво покачал головой и взялся за дверцу лифта.
Но дверь не открылась.
Федя подошел сзади и молча рванул дверь.
– Не открывается, – сказал он и вздохнул. – Может, взять ее дрелью?
– Неси дрель!
– Легко сказать «неси». А где же она, дрель-то? Занята дрель.
– Кем занята?!
– Не наше дело… А может, динамитом ее? – вздохнул Федя и добавил задумчиво: – Нет, совсем иначе ее открывать нужно.
– А как… как нужно, дурья башка?
– А по-нашему. Кровь вперед себя пустить. Без крови какая дверь откроется?
И Федя, ухмыльнувшись, посмотрел на него.
– Убивец… – зашептал он.
А Федя уже дернулся к нему:
– Я тебя на ножик сейчас прислоню. Я Дом строил и все поджидал тебя… Сеструха в тиру курвой через тебя стала… Мать райисполком спалила…
– Ты пьяный… Пьяный!..
– Ага, гуляю… Озорник я… Залазь на нож, я, кума, веселый! – И Федя ударил его ножом: – Жги! Жги! Жги!
И открылась дверь. И я вошел в лифт.
Квартира Самого на пятом этаже была без перегородок. Белый потолок и белые стены. Я стоял посереди этой белой, белой, белой залы. И смотрел на крохотную дверцу в углу.
Дверца, как нора.
У самой дверцы, совсем голый, скрючившись, сидел Лысый и Отвратительный. И между лопаток, как оббитая ручка сосуда, торчал кривой Федин нож.
– Садись рядом, – сказал он. – Оказалось, это гостиница. Ты понял. Они превратили Дом в свою гостиницу. Хе-хе… Отсюда – сразу
И вдруг я ощутил себя тоже беспомощным и голым. Я хотел пошевелить рукой, но уже не мог. И головы повернуть не мог… как в детстве, когда захлебывался от плача в ванной и истерически кричал в руках матери. И эти ее руки, не дававшие мне свободы…
Теперь я слышал где-то свой крик – детский крик… И струйка поползла вдоль ног… И где-то меня вытирали… Мое тельце… И вместе с криком
– А потом тебя позовут. И ты пойдешь, и почувствуешь черту… И когда зайдешь за черту, ты будешь
…Черта все ближе. Я иду… Оказывается, я иду к ней.
– Почему утаили? – кричал Лысый. – Объяви нам, что Ты есть! И по-другому бы жить стали… Если Ты такой могучий… всех нас любящий… пришел бы да сказал: «Я есть!» Да разве кто из нас делал бы дурное? А то ведь все притворялся, что нет! Все годил. Все ждал, когда сами изменимся. Неужели не насмотрелся? За миллиард миллиардов лет неужели не разорвалось твое сердце от наших злодейств?
Я вплотную подошел к дверце за черту:
– Значит, гостиница? Повторяемость тюрем, не более? Значит, вся убогая тайна лишь в перемене этих тюрем? Но я догадывался об этом. «Не собирайте земных богатств, ибо…»; «Возлюбите ближнего своего…». Ну, это же ясно. Но тогда в чем же обман? Ах, как я это чувствую: обман.
