Дверцу открыли. Они сидели в белых одеждах. И в центре стола – Он, а за Ним… на горе… они же – люди, полуголые, в шлемах, распинали Его. Стоя на лестнице, они прибивали Его тело к кресту. Я видел знакомое, любимое лицо… И Его кровь текла. Он был распят тьму лет назад… И лицо Его, испеченное солнцем, покрытое пылью, облепленное мухами, свесилось… Вздрогнули веки, и возопил Он к Отцу вечным воплем…
– Не оставляй меня, Боже! – кричал я.
…Мое крохотное тельце уже мыли чьи-то женские руки…
А в это время два могильщика на разных концах кладбища закончили свою работу – закопали Лысого и меня… И, подняв лопаты, пошли прочь по аллее…
Вот, пожалуй, и все…
«Де-Декамерон» закончен. Сколько времени, последнего времени, ухлопал я на чтение, друг мой Д.! И как когда-то я сказал Д., так и теперь повторяю: не понравилось!
Перед
Вижу, вижу сон! Я испытываю мучительное страдание. Но почему-то радостное страдание. Я ощущаю такую… такую любовь… Проснулся в слезах. Потом опять задремал и понял, что мне опять снится это страдание. Я видел себя, но со спины. Тем не менее знал, что это я. Я висел в воздухе. И на меня медленно надвигалось дерево. Я умолял, я боялся… но неумолимо входил в сень дерева. Листья двигались, как маленькие щупальца. И в листве плавало женское лицо. Ее лицо. Лицо суперзвезды… Глаза ее были закрыты, но все черты освещены каким-то слепящим, беспощадным светом. И вдруг я понял то, что часто мерещилось мне в запрокинутом женском лице. Понял! И содрогнулся!
В последний раз иду прогуляться. Вечерняя прогулка…
Вышел из дома. У метро «Динамо» встретил Краснорожжего. Это человек вечно опухший, с чудовищно подходящей ему фамилией. Он всегда пьян и всегда на новой работе. И в этот раз он был тоже пьян. Он сразу приступил к делу:
– Деньги есть?
У меня не было. Зачем мне деньги?
– Нужно выпить, понимаешь? (Мат.) Хрена ты понимаешь! – Он приблизил страдающие глаза, больные, безумные. – Сволочь ты. Слушай меня…
Он дышал на меня запахом бессонных ночей, зловонием сигарет, плохих зубов, жидкости для бритья и лука. Всем, что он съел и выпил. Из бессвязной его речи я все-таки понял, что у метро «Динамо» висит объявление: у кого-то потерялся пудель, обещано вознаграждение за него.
– Полдня… (мат) рвусь за всеми пуделями. Думаю, хоть какого пса словлю – рупь за труды все равно дадут? (Мат.)
И вдруг он просиял. На багровой роже над клубничным носом заблестели умные глаза:
– На хрена мне пудель?! Есть ты!.. Слушай! Ты похож на нашего нового директора. У вас харя одна – тот такой же таракан. Я в Худфонде теперь работаю. Давай скажем жинке, что ты – наш новый директор. У жинки все есть в холодильнике. Она его, падла, на висячем замке от меня держит. В гастрономе работает. (Мат.)
Гаже и глупее провести последние часы я не мог. Сама судьба посылала мне напоследок этот идиотский спектакль. Я вспомнил, как в Венгрии я смотрел «Макбета» в каком-то новаторском театре. Эти глупцы играли пьесу в бассейне, куда была налита какая-то черная жижа, олицетворявшая, видать, «грязь жизни Макбета». И Макбет, и леди Макбет, одетые в специальные водолазные костюмы, после каждого убийства все глубже погружались в эту жижу…
По горло в грязи я вполз домой к Краснорожжему…
Мы сидим за столом: я, Краснорожжий и его жена – маленький злой хорек с накрашенными губами. Последнее женское лицо, которое я увижу.
Надо побольше выпить, чтобы потом считалось, что я был очень пьян.
– Как ты пьешь? – шепчет мне в ухо Краснорожжий. – Ты просто лакаешь, падла! Делаю тебе первое серьезное китайское предупреждение.
А жена Краснорожжего все подливает мне и подливает – изо всех сил она старается угодить директору Худфонда. Она открыла холодильник и выставляет на стол… ха-ха-ха!., холодную форель. Форель! Свершилось! В последний вечер я вкусил еду 1876 года.
А пьяный Краснорожжий все зудит мне в ухо:
– Ах ты, прожорливая… (Мат.) Она тебе все отдала… (Мат.) А я конь свободный! Я вас никого не боюсь! – Он поднимался, сбрасывая на пол посуду. – Скачу, куда хочу! Конь тоже человек!
– Сядь на место, вредитель! Сейчас же! – тонко орала жена.
– Царапай меня! Не запугаешь! У меня вон все зубы выбиты! Мне отец знаешь что говорил? «Я тебя своей писькой сделал, что ж ты
А я все закусывал форелью 1876 года. Жизнь заканчивалась в этой ужасной комнате.
– Ты что сам пьешь? Наливай начальству! – орет пьяненькая жена Краснорожжему.
– Да какое он начальство? – вдруг взъярился Краснорожжий. – Говно он, а не начальство!
После этих слов можно было уходить. Эти слова достойны стать последними.
В последний раз пишу дома: «Хочу распорядиться могилой. Написать на ней надо одно слово: «Занято».
«Мы не умираем, мы только прячемся в природе»… Умираем, в том-то все и дело!
«Бабушка, забери меня отсюда» – так, по-моему, кончалось одно из писем любимого мною в детстве Лермонтова.
«Занято»…
«Ничего»…
В последний раз ухожу из дома…
