Ваня наклонился, взял старика под мышки и резко поднял вверх, так что у того оказались приподняты руки. Я бросился на помощь и схватил их за запястья. Тот дернулся, но уже ничего не смог сделать, мы его, что называется, заломили.
– Отпустите, больно! – закричал он.
Однако отпускать я его не собирался ни под каким видом, дотащил до лавки, и положил лицом вниз.
– Обыскивай, – велел я Ване, – только тщательно, все просмотри!
Старик напрягался, пытаясь вырвать руку, но я держал крепко, а Ваня сноровисто ощупывал одежду.
– Еще один нож, – радостно сказал он, обнаружив оружие в правом рукаве кафтана. – Острый, как игла! – уважительно добавил он, рассматривая тонкий стилет. – Таким кого хочешь насквозь проткнешь!
– Ноги посмотри, – подсказал я, – за голенищами.
– Есть, и куда ему столько? – удивился парень, вытаскивая из сапога еще один тесак. – Как будто на войну собрался! Вроде больше ничего нет, – добавил он, кончая обыск.
– Теперь неси вожжи и связывай, – сказал я, – вяжи крепче, чтобы не освободился.
Однако это уже было явно лишним, лишившись оружия, пленник сразу сник и перестал сопротивляться. Мы связали его по рукам и ногам и взялись осматривать конфискованное оружие. У простого старичка оказались изделия такого уровня, что ему мог позавидовать иной князь.
– Не простой, видать, человек, – уважительно сказал рында, уже научившийся разбираться в качестве.
– Развяжите, помираю, – тихо попросил пленник, – что вам от меня нужно!
Заряд нервной энергии у него прошел, и теперь это был просто усталый старый человек.
До темноты наш пленник пролежал, не подавая признаков жизни: на вопросы не отвечал, на угрозы не реагировал. Если бы не ровный пульс, можно было бы посчитать что он или умер, или находится без сознания. Такое упорство могло иметь несколько причин, и главная, своих товарищей он боится больше, чем меня. Это заставило задуматься о том, что его угрозы не простой звук, и над нами нависла реальная опасность.
Однако до вечера в округе не наблюдалось никакого подозрительного движения, чужие люди, сразу заметные в малонаселенном окраинном районе, вокруг нашего подворья не разгуливали, мной никто не интересовался.
Короче говоря, все кругом было так, как обычно. Только на лавке в нашей избе лежал связанный лазутчик, и за стенкой маялась без наркотического зелья девушка Прасковья.
Когда стемнело, я объяснил своим товарищам наше сложное положение:
– Оставаться здесь опасно, ночью на нас могут напасть. Придется уходить!
– А с этим что будем делать? – Ваня кивнул на перегородку, за которой лежал пленный. – Он того и гляди умрет!
– За него не бойся, с его сердцем он еще нас с тобой переживет. Но оставлять его, действительно, нельзя, придется взять с собой.
– Как же мы его повезем? – усомнился рында.
– Лошадей у нас четыре, на троих поедем мы, а его погрузим, как вьюк, – сходу решил я трудную в этой ситуации задачу. – Сложнее другое, где нам ночью найти пристанище.
– Можно переночевать у моей крестной, – неожиданно вмешалась в разговор Прасковья, которую я, честно говоря, вообще в расчет не брал, и при разговоре она присутствовала только потому, что в избе было всего две комнаты.
– Что еще за крестная? – спросил я.
До сих пор о девушке я ничего, кроме имени, не знал, ни кто она, ни откуда, и ни как попала на постоялый двор. Почти все время с того момента, как мы начали общаться, она казалась невменяемой.
– Крестная? – переспросила она. – У меня есть крестная, она хорошая.
Ответ был и точный, и, главное, исчерпывающий.
– И где она живет?
– В Замоскворечье.
Конец был не близкий, особенно если учитывать, что половина московских улиц на ночь запиралась рогатками, и посторонних на них не пускали.
– Уже поздно, мы туда не доедем, к тому же тебя там могут искать. У тебя есть родители?
– Нет, я круглая сирота, – привычным скорбным голосом ответила Прасковья.
– Ладно, давайте собираться, переночуем на каком-нибудь постоялом дворе, – решил я.
Проблема ночлега меня не особенно волновала. Июльские ночи в Москве совсем короткие, можно провести время и в седле, а с рассветом приискать себе временное пристанище.
– Иди, седлай лошадей, – велел я Ване, – только постарайся, чтобы никто тебя не видел. Хозяевам тоже ничего не говори.
Паренек кивнул и вышел. Мы с Прасковьей остались с глазу на глаз. Не знаю, что ей помогло, молодость, здоровый организм или моя помощь, но выглядела она вполне прилично, туман в глазах исчез, и на плохое самочувствие девушка больше не жаловалось.
–Тебе стало лучше? – на всякий случай спросил я.
– Да, немного, только очень хочется есть.
– Что же ты раньше не сказала, – упрекнул я. Начинать сейчас возиться с едой было совсем не ко времени.
– Ничего, я потерплю.
– Пока Ваня запрягает, поешь хлеба с мясом.
– Как можно, сегодня же постный день!
– Да? – удивился я такой осведомленности. – Ну, тогда ешь один хлеб, здесь ничего другого нет.
