Девушка взяла краюху и начала есть, аккуратно отправляя в рот кусочки. Оруженосец с лошадями задерживался, и она успела доесть все до крошки. Ваня все не возвращался, и я начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего худого.
– Пойду, проверю, что там с лошадьми, – сказал я и отправился на конюшню.
Ночь была светлая. На серо-синем, до конца не потухшем небе видно было всего несколько самых ярких звезд. Я подумал, что для тайного отъезда время мы выбрали не самое удачное. Темных углов для засад в округе хватало, мы же будем видны как на ладони. Пожалуй, стоило подождать с отъездом, пока совсем стемнеет.
Ворота в хозяйскую конюшню были открыты настежь. Я осторожно вошел. Пахнуло сеном и лошадями. Все казалось спокойным, во всяком случае, трупы при входе не валялись. Лошади, заслышав чужого человека, заволновались. Моего рынды и оседланных коней видно не было. Я обнажил саблю и, прижимаясь к стене, тихо двинулся внутрь. Какая-то лошадь громко всхрапнула и ударила копытом в гулкую деревянную перегородку.
И тут я различил слабый, жалобный стон. Мне показалось, что стонет женщина. Откуда она могла взяться ночью в конюшне, было непонятно. Я, стараясь ступать неслышно, пошел в направлении звука. Нервы, как бывает во время опасности, напряглись, чутко реагируя на все происходящее, в кровь поступила приличная порция адреналина. И вдруг опять, уже совсем близко, застонала женщина. Теперь сомнений не было, голос был не моего рынды, а, несомненно, женский. Пришлось замереть на месте, чтобы меня не услышали. Я затаил дыхание и напряженно всматривался в темноту. Звуки исходили с того места, где хранилось сено. Там явно что-то происходило, было даже слышно, как шуршит сухая трава.
– Ой! Как мне сладко! – громко и отчетливо проговорила женщина. – Еще, милый Ванюша, еще!
– Аксюшенька! – откликнулся дрожащий голос моего пропавшего оруженосца. – Милая ты моя!
– Я вам сейчас дам, милые! – закричал я, и лошади откликнулись ржанием и стуком копыт. – Я с тебя, поганца, сейчас шкуру спущу! Нашел время черте чем заниматься!
– Хозяин! – взвизгнул парнишка. – Бежим!
Однако бежать им было некуда. Передо мной предстало два белеющих в темноте тела. Одно было мужское, другое, соответственно, женское.
– Боярин! – закричало то, что было ниже и полнее. – Прости меня, дуру грешную! Не могу я без голубчика Вани!
Вернувшаяся неведомо откуда Аксинья повалилась мне в ноги и попыталась обнять колени. Я отстранился, плюнул и пошел назад в избу. Там ждала встревоженная моим долгим отсутствием Прасковья. Она то ли с голода после овсяной диеты, то ли от волнения съела и вторую краюху хлеба.
– Ну, что? Где он? – воскликнула девушка, когда я вернулся и в сердцах захлопнул за собой дверь.
– Живой, скоро явится, – сердито ответил я. – Нашел свою старую любовь!
– А... – протянула она. О Ваниных сердечных делах Прасковья ничего не знала и не могла понять, почему я такой сердитый. – Тот, – она указала взглядом на перегородку, за которой лежал наш пленник, – ожил и грозится.
– Сейчас посмотрю, – сказал я, взял свечу и пошел проведать старика.
В соседней каморе на лавке никого не оказалось. Я решил, что пленник свалился на пол, посветил, но и там его не было.
Вместо связанного человека на полу валялись куски разрезанных вожжей.
– Прасковья! – закричал я. – Иди сюда!
Девушка тотчас явилась.
– Когда он начал ругаться?
– Сразу же, как ты ушел, – растеряно ответила она, разглядывая все те же перерезанные вожжи. – Никак, сбежал?
– Сбежал, – подтвердил я, поднимая аккуратно перерезанные ремни.
– Убью гаденыша! – не сдержался я, имея виду оруженосца. – Как же это он его обыскивал!
– Прости, хозяин, – проблеял за спиной виноватый голос, – люба мне Аксинья!
– Ты посмотри, что наделал! Ты как его обыскивал, если он сумел все порезать и освободиться?! – опять закричал я.
– Аксинья повинилась, – плачущим голосом ответил он. – Ей некуда идти!
– Какая Аксинья! Старик сбежал!
– Как это сбежал? – совсем другим тоном спросил Ваня. – Он же здесь лежал! Быть того не может!
– Может, – обреченно сказал я. – Теперь все может!
– Как же так, тут же он был, – бормотал рында, потом поделился возникшей гениальной идеей, – а вдруг он куда-нибудь заполз?
– Ты лошадей запряг? – спросил я, игнорируя ду. рацкое предположение.
– Сейчас, сию минуту, одна нога здесь, другая там! – воскликнул парень и попытался ускользнуть из избы. Однако у него на пути возникла простоволосая, растрепанная Аксинья и, загораживая выход, опять повалилась на колени:
– Боярин! Прости меня грешную, не иначе как бес попутал! Никогда больше на чужое не позарюсь! Замолю грехи!
У меня от всех событий последних минут уже голова шла кругом. Нужно было что-то предпринимать, хотя бы попытаться перехватить лазутчика, а кругом стоял гвалт, и все говорили что-то свое.
– Сидите на месте, я пойду его искать, – сказал я, окончательно теряя терпение.
– Можно я с тобой, – высунулся было Ваня, но тотчас спрятался за спину Прасковьи.
