Стоять просто так, ничего не делая, было бы, по меньшей мере, глупо. Тем более, что разочарованные задержкой представления зрители начали перешептываться, и кто-то уже пробирался к выходу, сбивая у публики торжественный настрой. Нужно было придумать, как заставить всех замолчать, однако в голову лезли только глупости, не имеющие к театральному искусству никакого отношения. Я попытался вспомнить, как приковывали к себе внимание толпы великие политические деятели, но на память пришел один только Ленин, выступавший перед революционной братвой с броневика на площади перед Финляндским вокзалом.
– Пошли, батюшка, – опять позвала Марья.
Я не обратил на нее никакого внимания, медленно поднял голову, снял за неимением кепки шапку, зажал ее в кулаке, поднял правую руку как легендарный основатель первого в мире государства рабочих и крестьян, встряхнул головой и закричал, картавя и грассируя:
– Товагищи габочие и кгестьяне, до каких пор нас будут душить кговососы эксплуататогы? Вся власть советам габочих и кгестьянских депутатов! Землю крестьянам, фабрики рабочим! Пролетарии всех стран соединяйтесь! Дойчланд, дойчланд убер алее! Летайте самолетами Аэрофлота! Демократов и коммунистов в тюрьму! Судью на мыло! Ура, товарищи, наше дело правое, победа будет за нами! – на этом мой первый ораторский запал иссяк, но я вновь набрал полные легкие воздуха и заорал:
– Галина Бланка буль-буль, буль-буль!
Не знаю, что испытывали великие ораторы, когда зажигали энтузиазмом народы и вели за собой толпы, но я помню, какую гордость испытал за свою пламенную речь! Последнее угрожающее «буль-буль» окончательно потрясло публику, зрителей как ветром сдуло. Они бежали отсюда так быстро, как будто им собирались отрубить головы. Исчезла даже моя проводница Маруся. Не успели затихнуть раскаты красивого, мощного голоса, в горнице осталось всего трое: хозяйка, прилипшая к своему стулу, управляющий, жавшийся к дальней стене, и оратор.
– Ну? – спросил я купчиху. – Вопросы есть? Она, не отвечая, смотрела на меня с мистическим ужасом и даже не пыталась встать, видно, от страха у нее отнялись ноги.
– Сеанс черной и белой магии будет в полночь, – сказал я хозяйке, – нервным лучше не присутствовать. Пойдем, покажешь мою комнату, – обычным голосом сказал я управляющему. – Тебя, кажется, зовут Никифорович?
– Иваном Никаноровичем, – стараясь, чтобы я не заметил дрожи в голосе, ответил он.
– Это не важно, веди, Вергилий!
– Осторожно, тут ступенечка, – суетился он, когда мы поднимались наверх.
Привел меня Никанорыч в небольшую комнату на верхнем этаже. Судя по убранству, тут жила женщина. Я осмотрелся и спросил:
– Чья это комната?
– Раньше одна девка жила, а теперь пустует.
Я подумал, что он говорит о Прасковье, и уточнять, кто и когда здесь жил, не стал. Не нравился мне этот Иван Никанорович, было в нем что-то скользкое, фальшивое, хотя внешне выглядел он вполне респектабельно, даже симпатично: честный взгляд, скромная, аккуратная одежда, приятное лицо, опрятная борода. Я сел на скамью подле оконца, положил рядом с собой сверток с платьем и приказал управляющему, так, как будто имел на это право:
– Теперь пришли ко мне Митьку.
Иван Никанорович поклонился и едва не бегом отправился выполнять поручение.
«Покажу я вам еще чудо в решете», – злорадно подумал я.
Не успел я осмотреться, как в светелку влетел мой недавний собутыльник Митька. Вид у него был взъерошенный, глаз подбит, правда, в отличие от меня, не левый, а правый. Он уставился здоровым оком, узнал и обрадовался, как родному:
– Кеша! Друг! Вот кого не ждал, так не ждал! Недаром мне всю ночь тараканы снились!
Почему он упорно называл меня Кешей, и какое я имел отношение к его сновидениям, так и осталось его личной тайной. Он с трогательной простотой обнял меня и предался сладким воспоминаниям:
– А помнишь, как мы с тобой гуляли? Вот это, брат, был загул, так загул! Такое не каждый год случается! А как ты тогда нажрался, любо дорого вспомнить! Глаз-то тебе там подбили? Помнишь, какую драку учинил? Чего мы сидим? Пошли, сегодня я угощаю, денег правда мало, медный грош, но на затравку хватит!
– Погоди, – попытался я остановить фейерверк его красноречия, – у меня есть к тебе поручение.
– Кеша, да я для тебя что хочешь! Скажи слово, жену отдам, бери, пользуйся!
– А ты разве женат? – удивился я. В прошлый раз о жене он даже не упоминал.
– Я? Ты знаешь, кто был мой батюшка?
– Знаю, мы с ним вместе пуд соли съели.
– С батюшкой? – удивился он.
– С ним, родимым, ты знаешь, что это был за человек?
– Кто, батюшка? – глупо повторил он.
– Митя, ты можешь выполнить важное поручение? – поменяв тон, строго спросил я.
– Могу, почему не мочь...
– Надо достать очень крепкой водки, самой лучшей и самой крепкой, чтобы птицу влет била. Сможешь?
– Что же ты сразу не сказал, – приятно улыбнулся он, – зря морочишь мне голову разговорами. Да ты только скажи, одна нога там, другая здесь, были бы деньги!
– Деньги есть, и водка мне нужна для важного дела, хочу вашего Никанорыча уесть. А что останется, тебе отдам, пей, сколько хочешь!
