— А вестимо жалко. Не такие уж мы богатеи, чтобы чужим свое добро выбрасывать. Ведь для новой винтовки сколько миллионов пудов металла понадобится. Это же наше богатство. Народное, кровное, расейское… Верите, товарищ маршал, в деревнях сковород, пил, топоров — ничего такого нет. А тут наш металл — пожалте — каким-то испанцам. Да. почему это такое? Разве ж это справедливо? Мы тут надрываемся, новую жизнь строим, а тут?.. Ведь и без того нам не так уж легко… Ведь все на войну, да на войну. И силы, и металл, и время, и труд. Разрешите мне по совести, по-стариковски, сказать вам, товарищ маршал. Право, пролетарии и в деревне, и в городе сумлеваются. Неужто в самделе для войны так много нужно? Нам бы ведь теперя спокойно жить начать, бедность нашу превозмочь, а не все к войне, да к войне готовить. Вы уж простите, что я так прямо, по-стариковски, сказал, да только наболело все это…
Тухачевский взглянул на Уборевича и оба поняли старика. — А видите ли, товарищ Дегтярев… Как вас по имени, отчеству? — Платон Евсеич.
— Да, Платон Евсеевич… Нам тоже все это нелегко для всех объяснить. Военное дело, сами знаете, молчаливое дело. Не можем мы кричать, что враги и какие именно на нас броситься собираются… Вы — человек старый, бывалый. Помните, как ни в японскую, ни в великую войну Россия не была готова. И сколько из-за этой неготовности зря положили людей… Ну, так вот, теперь нам грозит война еще более страшная. Это я вам лично говорю, Платон Евсеевич. Как старому, опытному человеку, нашему конструктору. И не для пересказа дальше… Так вот и думаем все мы, — кого страна поставила защиту подготовить, — что лучше уж быть сильнее, чем слабее. Так ведь?
Внимательно слушавший старик, медленно кивнул головой.
— Это точно. Такого позора, как под Цусимой, да в Восточной Пруссии, да под Карпатами нам более не надоть.
— Вот вы и сами это чувствуете. А теперь ведь война изменилась. Не по-суворовски: «пуля дура, штык молодец». И не заваливать колючую проволоку телами… Теперь нужно воевать не столько кровью, сколько металлом… И если крестьянину теперь кос не хватает, зато в будущей войне он не будет вынужден с голыми руками на пулеметы лезть. А насчет Испании вы не беспокойтесь — много мы туда не даем: самим нужно. Для нас Испания вроде военного полигона: проверка нашего нового оружия. И если на той войне, на чужой крови, выяснятся недостатки наших самолетов, танков, оружия — мы тогда заблаговременно до нашей войны сумеем все нужное исправить и наладить. Мы туда не столько ребят, сколько свои машины посылаем. Товарищ Сталин дал ясную директиву, утверждая план помощи Испании — «подальше от артиллерийского огня»… Так что, для нас Испания это только проверка нашей подготовленности. Вы, как старый, бывалый человек, знаете, что недостаток подготовки в мирное время — на войне кровью оплачивается… А мы хотим народную молодую кровь сохранить. Ведь и без того ее много за эти 25 лет пролилось. Пусть лучше теперь пот и даже слезы льются, чем потом кровь. Вот поэтому мы теперь и не боимся напряжения, и хлеб и нефть запасаем. Потом поздно будет… Конечно, простой народ этого понять, не может. Ему, — как говорится, — «вынь, да положь». Ну, мы все о будущем думать должны. Спасибо вам, Платон Евсеевич, что вы мне откровенно про ваши сомнения сказали. Я вам тоже так же откровенно отвечаю. Если вам случится, — потолкуйте обо всем этом с вашими рабочими. Вам ведь теперь ясно, почему такое напряжение необходимо для страны.
Старый мастер с чувством уважения и благодарности поглядел на серьезное, твердое лицо Тухачевского.
— Чего ж тут не понять? Все понятно, Ваше Превосходительство, товарищ маршал (Тухачевский и Уборевич переглянулись, скрывая улыбки), а только… вправду ли война так близко?
Тухачевский поглядел на стенные часы и стал выбивать трубку.
— Ох, Платон Евсеевич, — вздохнул он. — Рад бы вам сказать в этом отношении что-либо утешительное, да совесть не позволяет. Хорошо, если еще лет пяток спокойно проживем, да и то вряд ли. Вернее, что много меньше… Понимаете теперь, почему я прошу вас ускорить изготовление вашей прекрасной винтовки?
Старик свернул свои чертежи, застегнул чехол, выпрямился и сурово ответил:
— Ежели надо, об чем тут речь. Заверяю вас, товарищ маршал, все будет, как вы приказали…
Когда за старым мастером закрылась дверь, военные поглядели друг на друга.
— Каков старик? Золото!.. Надо поскорее в ТОЗ телеграмму дать.
Маршал направился к своему письменному столу и, смеясь, сказал, указывая на свою автоматическую ручку.
— Это вот мой меч, которым я воюю… Крови он пролил больше, чем все мечи мира… Да, кстати, Иероним. Сегодня в 12 большой полет «Максима Горького». Хочешь поедем туда вместе?
— Нет, Миша, — поднялся Уборевич. — Рада бы, как говорят, душа в рай, в небо, да дела не пускают. Мне в Наркомтяжпром к Фельдману идти нужно, о деталях танков договориться. Это для тебя роль — фигурировать и выдвигаться. Я лучше свое делать буду… А знаешь, между прочим, что я о винтовке Дегтярева думаю?
Тухачевский поднял голову от стола, за которым писал.
— Ну?
