— Помнишь, может быть, Ян Борисович, слова Наполеона: «За лишнюю красивую пуговицу человек пойдет на смерть»… Пусть это поверхностно сказано, для красного словца, но по существу, психологически это недалеко от истины. Только Наполеон не договорил, что такой человек пойдет из-за пуговицы на смерть только тогда, когда его душа спокойна, когда у него есть вера в тех, кто дает красивые пуговицы, кто ведет его… Все это относится к сфере военной психологии, а она очень сложна. Ты уже двольно потерся в военных рядах, чтобы понимать, что рисковать душой, доверием армии к ее командирам, ведущим или посылающим ее на смерть, — мы не имеем никакого права перед страной!
Гамарник, в свою очередь, помолчал, опустив глаза и задумчиво гладя выхоленную черную бороду.
— Да, я понимаю тебя, Михаил Николаевич. Так что же ты от меня хочешь?
— А это очень просто, дружище. Для того, чтоб армия была сильна, — нужно, чтобы она стояла в условиях нормального существования внутри и во вне. Мы это нормальное существование ей обеспечили. И теперь всякие эксперименты, политические и психологические, при наличии на наших границах опасного и смертельного врага, являются громадным риском. Если на каком-либо заседании Реввоенсовета мне придется резко поставить вопрос о невмешательстве НКВД в наши дела, — поддержи меня своим авторитетом. После ликвидации комиссаров, введения единоначалия и подчинения политотделов не НКВД, а непосредственно армии — тебе, ПУР, наша армия уже стоит в первом ряду лучших армий мира. И мы не имеем права позволить подрывать ее мощь… А ты ведь знаешь ведомственные самолюбия. Между нами говоря, у Ягоды оно немножко гипертрофировано. Вот почему я опасаюсь, что без стычки не обойтись… Он что ж — мелкий фармацевт, выдвинувшийся в революционной буре. Что понимает он в военном деле?.. А ты, Ян Борисович, уже не первый год носишь военный мундир. Военная косточка в тебе окрепла. Ты понимаешь психологию красноармейца. Конечно и в нашей среде, несомненно, есть шпионы и предатели, но орать о них на всю страну мы не дадим. Есть данные для расстрела — ну, что ж: мы не слабонервные институтки. Расстреливай, но дух армии угашать не позволим. Нам нужно защищать интересы армии в целом, ее боеспособность, ее покой… Присматривайся к окружающим тебя товарищам, которые искренно разделяют такие точки зрения, и группируй их для нужного момента. А если доведется выступать в защиту армии, нашей армии, — помоги мне в решительную минуту, Ян Борисович! Я ведь не один в армии так думаю!
Голос Тухачевского был решителен и звонок. Лицо его было полно скрытого огня. Глаза блестели. Гамарник, увлеченный этим огнем, поднялся и молча протянул руку маршалу…
Когда Тухачевский остался один, он торжествующе усмехнулся. Помощь начальника ПУР была особенно ценной. Ну, пусть теперь попробует маленький желчный еврей со злыми глазами вмешаться в жизнь армии. Он получит такой отпор, что… Власти над реорганизованной им армией Тухачевский никому не отдаст…
Негромко звякнул внутренний телефон.
— Товарищ маршал. Машина на Ходынский аэродром ждет > подъезда номер семь.
Ходынский аэродром занимал только небольшую часть огромного поля, имя которого было связано с тяжелыми воспоминаниями русской истории конца XIX века. Именно здесь, в день коронования трагически несчастливого императора Николая II, погибло до 2.ООО человек, задавленных толпой, жадной до праздничных подарков.
На ярко-зеленом поле аэропорта, невдалеке от белых ангаров и зданий, гордо стоял «Максим Горький» — краса и гордость советского авиастроения, величайший самолет мира. Его серебристые крылья с красными звездами раскинулись на 60 метров. Шесть мощных моторов блестели металлом под лучами летнего солнца. Механики и инженеры, как пчелы на цветке, хлопотливо лазили по плоскости, у моторов, в кабинах, проверяя последние мелочи к большому праздничному полету. Сегодня 56 лучших ударников столицы должны были покружиться над Матушкой-Москвой в сияющем безоблачном небе. Они где-то уже собирались в ВЦСПС[16] и должны были через несколько минут все вместе приехать на автобусах в аэропорт.
Ходынский аэропорт был гражданским и поэтому маршала Тухачевского не встретили ни рапортом, ни военным церемониалом. Поздоровавшись с дежурным по аэропорту и пройдя мимо нескольких специальных застав охраны НКВД, молча ему козырявших, он направился к воздушному гиганту, около которого его острые глаза сразу же заметили небольшую, коренастую фигуру инженера Туполева.
