А вот теперь потомок этого славного русского рода, бывший подпоручик гвардии, ныне красный маршал, хотел только, чтобы его личное «Я» сияло выше и ярче других… В его усилиях, в его карьере до сих пор не было ничего другого, кроме личного честолюбия, личной карьеры, славы, могущества, власти, выгоды ДЛЯ СЕБЯ, а не для Родины. И даже неизбежное столкновение со Сталиным и его режимом он рассматривал, как ступеньку к своей карьере, к своей славе… И теперь внезапно в его голове мелькнула странная мысль, что выдвигая свою личность, ввязываясь в опаснейшую борьбу, не выполняет ли он одновременно какого-то мистического задания в истории России? Не пользуется ли им история, как рычагом, чтобы повернуть свой путь на другие — НАЦИОНАЛЬНЫЕ рельсы? Разве не совпадают его личные желания восстановить русское в красном с инстинктивным, пока мало осознанным, но ярким желанием всех этих Тань, Ванек, Ведмедиков, д'Артаньянов и миллионов крепкой, смелой русской молодежи видеть Россию, именно Россию, а не СССР, могучей, счастливой и мирной?
Что-то горячее и светлое поднялось неожиданной волной в его холодной, черствой душе. Красный маршал почувствовал себя прежде всего русским, связанным невидимыми, но крепкими нитями с прошлым и будущим своей Родины. Его мысли о перевороте были внезапно пронизаны РУССКИМИ НИТЯМИ. Сделать этот переворот не только для себя, для своего имени и своей карьеры, но и для России, для родной страны, которая бьется и задыхается в чуждых ей идеях и формах коммунистической жизни, в маске Интернационала. Для страны, которая жаждет любить и верить, ищет оформления своей любви к Родине ищет человека, олицетворяющего эту идею служения именно и только России. И который может повести страну к славе и благоденствию… Если потребовать жертву и кровь молодежи, то во имя России, а не для абстрактных и чуждых стране целей…
Пензу так захватили эти новые мысли и ощущения, что он не заметил, как Таня опять начала о чем-то говорить. Не вслушиваясь в ее слова, он с симпатией и нежностью вглядывался в ее милое оживленное лицо и впервые мысль о том, что в будущих испытаниях она может пострадать, — впервые пришла ему в голову. Ведь все равно их славная дружба будет, в конце концов, открыта и если что-либо случится лично с ним, — бедная девушка автоматически попадет в безжалостную машину Ежова. А там… Чувство неожиданной и такой непривычной жалости вспыхнуло в нем при мысли, что должна будет перенести эта студентка в застенках НКВД, в случае… если маршалу Тухачевскому не повезет. И если Туполев, Гамарник, Уборевич, Якир шли за ним по идейным или личным соображениям, то справедливо ли подвергать эту милую девушку такому страшному риску?.. В голове его мелькнула новая идея. Наклонившись к Тане, Пенза опять ласково обнял ее колени и положил на них свою голову. Его улыбающееся лицо приблизилось к лицу Тани. Та вспыхнула и смущенно улыбнулась.
— Что это ты, Миша?
— Да так… Просто, по сердцу теплая волна прошла. Скажи, Танюшенька, ты ведь меня чу-у-у-уточку любишь?
— А зачем спрашивать? — тихо прошептала она. — Разве ты сам этого не ощущаешь? Милый мой…
Ласковые пальцы коснулись спутанных черных волос Пензы. Он опять чуть вздрогнул. Красивейшие женщины расточали ему свои ласки, но такая простая и теплая нежность была для него новой. В ней было что-то материнское, сестринское и не было ни капли кокетливости. В прикосновении девичьих пальчиков за нежной застенчивостью сквозила только хорошая и ясная любовь и искренность. И именно это еще больше тронуло жестокое сердце Пензы.
— Ну, ладно, Танюшенька… Я понимаю…
Он овладел пальчиками девушки и, несмотря на ее сопротивление, ласково поцеловал их по очереди.
— Я понимаю… А что, если бы я попросил у тебя обещания, важного обещания… очень важного?.. Ты ведь мне веришь?
— Ну, конечно, Миша, — просто ответила девушка. — А что именно тебе нужно, милый?
— Обещай мне, что ты беспрекословно выполнишь мои три первые просьбы. Какими бы они ни были!
— А зачем тебе нужно такое обещание, Миша? Разве ты сомневаешься в том, что я тебе всегда верю и сделаю все, что для тебя нужно будет?..
— Все это так… Но у меня на душе будет легче.
— А какие это такие таинственные просьбы? — смущенно засмеялась девушка.
— Ты не смейся, Таня. Я еще сам не могу сказать, какие именно будут эти просьбы, но ты можешь мне доверять полностью. Зря я приказывать не буду. У меня будут серьезные основания, которых ты, может быть, и не поймешь, но они — даю честное слово старого русского солдата — не будут капризом! Ну, так как, маленькая моя, идет?
Слово «приказывать» было суровым и жестким, но голос Пензы звучал мягко и нежно. Чувство доверия и любви опять захлестнуло сердце девушки.
— Идет, Миша. Если тебе это так важно, — я согласна.
Пенза выпрямился.
— Значит, серьезно? Ты обещаешь выполнить беспрекословно мои первые три приказания?
