Я взял ведро, отнес его подальше и высыпал там на землю, чтобы куры не путались под ногами у Мини, потом поднял голову и увидел козу, которая жевала сахарный тростник и пялилась на меня, точно один из папиных демонов. Она желала и зерна тоже. Пришлось задобрить ее, насыпав ей отдельную кучку зерна. Тем временем Мини протягивала хобот, брала пучок сена, засовывала его в смешной треугольный рот и тянулась за следующей порцией, все это четко и размеренно, как часы. Она действительно сильно проголодалась. Наверное, и куры тоже. Они все опустили клювы, задрали хвосты и занялись делом.
– Приятного аппетита! – сказал я и пошел взглянуть, что там в остальных сараях.
В одном стояла довольно мощная на вид моторная лодка, остро пахнущая чем-то, но не бензином. В другом – всякий садовый инструмент. Потом я заметил дверь в кирпичной стене, окружающей холм, и пошел взглянуть, что там.
Мини говорила, что там растения, но это не дало мне ни малейшего представления о саде, который раскинулся за стеной. Сад был огромный. Он был разбит на прямоугольники, между которыми тянулись посыпанные гравием дорожки, и там росли, наверное, все фрукты и овощи, какие только есть на свете, во всех мирах, сколько их есть. Стоя у калитки, я видел клубнику, и яблоки, и апельсины, лук, кабачки, дыни и салат, какое-то зеленое растение со свисающими листьями, которого я не знал, и бамию, и желтые плоды, похожие на помидоры, но не помидоры. Там были даже цветы, подальше вглубь сада.
Это было все, что я успел разглядеть, пока не прискакала коза и не попыталась прорваться мимо меня. Но одно насчет коз я знал твердо: они сожрут все, до чего доберутся. И я не думал, что Романов обрадуется, узнав, что я запустил козу в его огород. Так что я попытался захлопнуть дверь у нее перед носом. Но коза уперлась. Должно быть, этот сад-огород казался ей рождественским подарочком. А она была сильная! Мы долго состязались: я толкал изнутри, упершись спиной в дверь, а коза, как сумасшедшая, ломилась снаружи. У меня ушло пять минут на то, чтобы выпихнуть козу из сада, и когда я наконец закрыл дверь, то обнаружил, что выдохся.
Я все-таки немного прошелся по дорожке, но недалеко. У меня все тело ныло от разных неприятностей, которые со мной приключились. Одежда на мне все еще была сырая и начинала вонять плесенью, а теперь, когда солнце почти село, я начал замерзать. Мне казалось, будто я не спал уже целую неделю. Так что когда я дошел до делянки с кукурузой, я сорвал несколько початков для козы и съел несколько клубничин, раз уж они росли поблизости, но клубника показалась на вкус как ниплинг, и я наконец сдался.
Коза ждала снаружи. Мне пришлось поспешно захлопнуть дверь и швырнуть в нее кукурузой в качестве самообороны. Она поймала початок на лету и стала его жевать, глядя на меня демоническими глазами.
– И я тебя тоже люблю, – сказал я ей.
У сараев высилась Мини. Она обвила хоботом охапку чего-то с листьями, и глаза у нее были блаженно прижмурены. Куры налопались и разбрелись.
– Ну, пожалуй, мой долг на сегодня выполнен, – сказал я и пошел в дом, чтобы найти себе место, где можно лечь спать.
Я там приглядел себе один диванчик, и теперь душа моя стремилась к нему, как коза стремилась в сад.
И тут где-то в коридоре зазвонил телефон.
Я помчался туда, чтобы его заткнуть. Я помню, как папа отзывался о телефонах и о том, что они делают с его бедной головой, когда у него грипп, а Романов, по всей вероятности, способен был осуществить все то, чем папа только грозился.
В коридоре к тому времени сделалось довольно темно. У меня ушло не меньше минуты на то, чтобы отыскать телефон на столике у стены. Я едва не запаниковал, пока отыскал его. Я все представлял, как Романов вылетает из спальни, швыряясь заклинаниями направо и налево и браня меня за то, что я не беру трубку.
Наконец я его нашел – это был старомодный телефон с диском – и неуклюже схватил трубку.
– Ну наконец-то! – произнес женский голос прежде, чем я успел сказать хоть слово. – Не знаю, где тебя носило, Романов, да меня это и не интересует, но я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни меня выслушал!
Голос был неприятный. По правде говоря, он мне напомнил голос моей матери. В нем, как и у мамочки, снаружи была любезность, а под ней – что-то злое и неприятное, отчего хотелось съежиться и спрятаться подальше. Я чувствовал, что эта женщина в весьма стервозном настроении. И я попытался свернуть разговор, как всегда делал это с матерью.
– Простите, мадам, – сказал я, – но мистера Романова сейчас позвать нельзя.
– Но я его жена! – сказала она воркующим и жестким тоном. – Позовите его немедленно.
– Боюсь, не выйдет, мадам, – сказал я. – Мистер Романов сегодня вообще недоступен.
– Что значит «недоступен»?! – осведомилась она. И пока я гадал, что на это ответить, – я понимал, что она из тех людей, кого мелочь вроде гриппа не остановит, – она, по счастью, продолжила: – И вообще, кто вы такой?
Тут я почувствовал себя в своей стихии.
– Я тут временно, мадам, – сказал я. – Мистер Романов нанял меня ухаживать за слоном.
