«Куда-ах-тах-тах-тах-тах!» – думал я, тщательно прослеживая линию, по которой ее голос поступал в дом, и когда я ее нащупал, я вроде как отвернул линию в сторону, наподобие того, как переводят стрелки в часах. Ее голос сделался сперва хриплым, потом ослабел, затем превратился в прерывистый шепот и наконец совсем умолк. Я чувствовал, что жена Романова по-прежнему что-то говорит, но теперь она говорила совсем не в том направлении. Ее голос уносился куда-то в море, и в коридоре снова воцарились тишина и покой.
«Кайф какой!» – подумал я и побрел, кутаясь в полотенца, разыскивать свои шмотки.
Шмотки высохли, но сделались жесткими, как картон. Пока я разгибал их, чтобы снять с труб, у меня создалось впечатление, будто трубы теперь больше похожи на обыкновенные, но я все еще плохо видел, поэтому уверен быть не мог. И кухня, когда я туда добрел, выглядела иначе: как-то меньше, что ли. Но мне нужно четыре чашки кофе, прежде чем я сделаюсь похож на человека, и я отдал приоритет кофе. Я ориентировался по нюху. Нюх у меня хороший. Я нашел банку с кофе, кружку и ситечко, а пока я разыскивал чайник, раздался звон – звон исходил от блестящей черной духовки, внутри которой горел огонь; вчера вечером я ее точно не видел. Я заглянул туда и обнаружил внутри свежеиспеченный хлеб.
«Неплохо!» – подумал я и принялся вынюхивать масло.
Эти поиски привели меня к окошку над раковиной, где стояла масленка, погруженная в миску с водой, чтобы масло не таяло. Пока я нащупывал масленку, окошко распахнулось и в него сунулось что-то липкое и гибкое, которое попыталось вцепиться мне в лицо. Я шарахнулся назад и едва не взвизгнул. От ужаса глаза у меня распахнулись сами собой. Сердце отчаянно забилось, и я в мгновение ока пришел в нормальное состояние. Потом оказалось, что это было к лучшему, но в тот момент я изрядно разозлился. Быть сонным и просыпаться постепенно – это моя личная роскошь, а липкое и гибкое оказалось всего-навсего хоботом Мини, которая пришла проверить, не помер ли я тут за ночь.
Я выругался.
– В доме сделалось ужасно тихо, и я не знала, куда ты делся! – объяснила она.
– Да я просто спал, идиотка! – рявкнул я.
– Ой! – сказала она. И снова принялась вести себя как смущенная школьница. Я слышал, как где-то за окном ее задние ноги трутся одна о другую. – Я ужасно извиняюсь, но я…
– Опять голодная! – проворчал я. – Господи! Да ведь ты вчера вечером умяла целый сарай сена и сахарного тростника!
– Ну, козе тоже кое-что досталось… – виновато промолвила слониха.
– Ладно, ладно, ладно! – ответил я и вышел на улицу: теперь дверь на улицу открывалась почему-то прямо из кухни.
Я прошел вдоль дома к сараю. Сарай был почти пуст, как ему и положено. Только в углу завалялся какой-то жалкий клочок. Когда я вошел, коза как раз исправляла это упущение.
– Пшла вон! – крикнул я ей.
Коза, не переставая жевать, развернулась в мою сторону, явно собираясь встретить меня демоническим взглядом. Но тут она заметила, в каком я настроении. Клянусь, я видел, как она буквально на глазах передумала. Она послушно выбежала на улицу.
Я захлопнул дверь сарая.
– Слоновьей еды, – сказал я. – И куриной. И кстати уж, козьей тоже.
Когда я снова отворил дверь, сарай был забит под потолок: там было сено, веники и большие брикеты комбикорма, которые я с трудом дотащил до кормушки.
– Ладно, – буркнул я, зачерпывая ведром зерно, – и впредь позаботьтесь о том, чтобы сарай все время был так же полон, как сейчас, иначе я потребую объяснений. Понятно? Не вижу никакого смысла попусту хлопать дверью. Пусть слониха ест, сколько ей надо.
Потом я накормил кур и, все еще сердитый, потопал обратно к кухне, мечтая о кофе. По дороге я заметил куриное яйцо, отложенное на клумбе у стены дома, и подобрал его. «Странно!» – подумал я. Я отчетливо помнил, что вчера вечером стена выглядела как ровная каменная кладка, отделанная светлым деревом. А теперь это была беленая штукатурка. Но мне так хотелось кофе, что я не стал об этом задумываться.
Я вошел в дом, положил яйцо в миску с маслом – я подумал, что, может, Романов ему обрадуется, – и наконец-то получил свой кофе. Но позавтракать не спеша, с толком, с расстановкой, как я собирался раньше, мне так и не удалось. То, что пришлось пробудиться так быстро, выбило меня из колеи. Я нервничал и все еще сердился. Я отрезал себе толстенный ломоть хлеба, намазал масла толщиной в палец и пошел проведать Романова. Я подумал, что лучше рассказать ему, как я отключил его жену.
Сейчас его квадратная белая спальня выглядела далеко не такой просторной. Окно как-то съежилось. И я мог бы поклясться, что промежутки между раскиданными по полу шмотками уменьшились вдвое с тех пор, как я был тут в последний раз. В утреннем свете Романов выглядел еще хуже. Волосы у него сделались липкими от пота, и лицо смотрелось ужасно, потому что коричневый загар стал желтым и из-под него проступала болезненная серость. Когда я склонился над ним, Романов не шевельнулся и глаз не открыл.
«Ну, гриппозным больным обычно становится хуже перед тем, как полегчает», – подумал я без особой надежды.
