И вот летом девяносто восьмого года они встретились в кливлендском аэропорту. Джейк взял напрокат лимузин. Он хотел удивить их. И сразу понял, что этого делать не стоило. И вообще – приглашать их, наверно, вряд ли было надо… Пусть в его памяти осталась бы та юная, невинная, семнадцатилетняя девочка в полутьме московского отеля. Пусть даже запомнилась бы ему простоволосой, нечесаной, в своем московском жилище с младенцем на руках. Или хотя бы резвой, резкой на язычок парашютисткой из подмосковного аэроклуба…. Сейчас перед О'Гаром предстала тридцатичетырехлетняя женщина, выглядевшая, по американским меркам, на все сорок пять: с одутловатым, красным, морщинистым лицом… Вульгарно накрашенная, крикливая… Неужели, думал О'Гар, она и та девочка-тростинка – одна и та же женщина? Бывает, из мерзкого кокона появляется хрупкая бабочка… Но, значит, случается и наоборот, когда нежная бабочка превращается с годами в волосатую гусеницу?..
И сын ее, Борис Маркелов – может быть, это все же и
В первый же вечер, в гостиной особняка – ужин был заказан в китайском ресторане, оттуда прислали и прислугу, – Мария в одиночку выхлестала едва ли не бутыль виски. И, потеряв над собой контроль, стала о чем-то без перерыва говорить, петь заунывные русские песни… Потом попыталась соблазнить О'Гара, слюняво целовала, дышала в лицо перегаром… Он оттолкнул ее и ушел к себе в спальню.
Она заснула прямо в одежде в гостиной на диване.
Однако делать было нечего: пригласил – терпи. И улыбайся. О'Гар свозил их в Кливлендский музей науки и техники, в музей рок-н-ролла. Однако куда больше, надо отдать должное, обоим русским, маме и сыну, понравились безграничные молы, аква– и просто парки с американскими горками. А более всего – из всей огромной, удивительной Америки! – им полюбился обычный пляж на берегу озера Эри, поблизости от его особняка. Там мать с сыном пропадали часами. Просто лежали на песке на солнце. И когда О'Гару случалось видеть тело Маши в крохотном купальнике – уже толстое, с отчетливо выпирающим животом и толстыми ногами, он всякий раз поражался: куда делась та девочка, та юная русская, впервые согласившаяся играть роль проститутки? Неужели это жирное тело целиком сожрало ее?
Все шло довольно мило, за исключением, пожалуй, одного: их вообще не следовало приглашать в Кливленд.
Гром грянул однажды в понедельник. Мистеру О'Гару в офис позвонил его личный адвокат. Отчего-то смущаясь и запинаясь, он попросил о встрече.
Джейк назначил ему деловой ленч.
За порцией обезжиренной курятины с зеленым салатом адвокат поведал господину О'Гару следующее.
Русская гостья, проживающая в доме Джейка, пыталась поверенного во всех делах и душеприказчика О'Гара соблазнить. И – адвокат смущенно покашлял – преуспела в этом. Взамен ее сексуальных услуг – весьма, надо сказать, изысканных – Мэри попросила выдать тайну завещания господина О'Гара.
– И?.. – спросил Джейк.
– И я рассказал ей. Прости меня, но я – рассказал… Конечно, я совершил должностной проступок, но… И я виноват перед тобой… Но условия завещания можно и изменить… Или сделать вид, что ты их поменял… Ох, если б ты знал, Джейк, как она делает минет!..
Домой Джейкоб вернулся более чем взбешенным.
В завещании он делил свое состояние на две части. Акции принадлежащей ему фирмы он разделял между высшими менеджерами своей компании – причем таким образом, что фактическим хозяином ASC становился наиболее толковый и симпатичный мистеру О'Гару молодой сотрудник. А другую часть своего наследия – наличные, акции иных компаний, облигации, а также недвижимость – он, по непонятной прихоти, отписывал в равных долях тем четверым русским девочкам-парашютисткам, что когда-то спасли его – Насте Полевой, Кате Калашниковой, Марии Маркеловой и Валентине Лессинг. Никто, кроме его самого и его душеприказчика, разумеется, не знал об этом. И вот теперь в эту тайну проник посторонний человек – Мария.
