– Запросто может быть и такое! Адвокаты вообще-то – народ скрытный… А уж американские – тем более… Выдать тайну клиента – преступление почище уголовного… Запросто можно и под суд угодить… Так что вполне возможно, что Джейк всю эту историю для нас с вами выдумал… Для того чтобы все вокруг были, извините, в дерьме, а он весь в белом… А у вас, должен заметить, уважаемая Екатерина Сергеевна, голова работает неплохо… Даже в столь поздний, точнее, уже ранний час…
– Спасибо за комплимент, – чуть склонила голову Катя.
– И последнее, – сказал я. – Вы бы хотели, Екатерина Сергеевна, чтобы я продолжил свои … э-э… изыскания?
Катя пристально посмотрела мне прямо в лицо.
– Угроза моей жизни миновала?
– Думаю, да. Если не будете ездить на красный свет.
Екатерина Сергеевна едва заметно улыбнулась.
Я видел, что она отчаянно борется и с усталостью, и со сном, и с возбужденным состоянием, которые принес нам этот долгий-долгий день.
Но, по иронии судьбы, в гостинице остались свободными два номера. И в каждом из них недавно совершались преступления: номер Фомича, где мы теперь сидели, а за стенкой посапывал мистер О'Гар, и Катин номер – с подушками, изрезанными Машиным ножом. Поэтому я понимал – идти к себе ей вовсе не хотелось.
– А еще Джейк сказал, – добавила Катя, – что он очень разочарован в нас. Если бы он предполагал, что его благой порыв приведет к стольким смертям, он бы ни в коем случае не оставил никому из нас ни цента.
– Вы-то здесь при чем? – пожал я плечами. – Все дело в Маше…
– Все дело в нас – русских! – вдруг зло выкрикнула Екатерина Сергеевна. – Вечно мы перед Западом так: то гавкаем, то косточку клянчим, то – между собой деремся… Как собаки дворовые!.. Загадочные, блин, русские души!..
Был уже тот поздний, или ранний, час. За окном стояла предутренняя тишина. Обычно в это время спавшие всю ночь люди на пределе своих сил говорят то, что они никогда бы не сказали в иное время, при свете дня.
Глаза Кати повлажнели. Я сел на ручку кресла и ободряюще приобнял девушку.
– А еще Джейк сказал, – сквозь слезы продолжила Катя, – что он оставит нам с Валентиной по сто тысяч долларов. А все остальное – отдаст на благотворительность… Подумаешь!.. Да мне и не нужны были его деньги! Жила – ничего о них не знала! И прекрасно жила! А тут он нас, видите ли, решил наказать! Нас – за Машу – наказать!
– Ты еще сутки назад ничего не знала, а теперь стала вдруг богаче на сто тысяч, – разумно заметил я. – Радоваться надо, а не плакать.
– Я… я… я и радуюсь! – еле сдерживая слезы, проговорила Катя, уткнувшись мне в свитер, и горько расплакалась.
Маша вжималась в холодную стену «обезьянника» чеховского отделения милиции. Она была здесь одна, траурный холод разливался меж бетонными стенами, она уронила голову на руки – и то ли спала, то ли бредила, то ли вспоминала…
А помнишь, Джейк, какой я была? Ты взял меня, ты был моим первым мужчиной, ты столько обещал мне, ты звал меня с собой… А помнишь, как ты, богатый, холеный, опытный чужеземец, обошелся со мной?.. Как растоптал меня… Растоптал, унизил, бросил – и когда?.. Как раз в тот день, когда я была растеряна и рада, рада и смущена, – когда я узнала, что у меня будет ребеночек – от тебя ребеночек, Джейк, – от кого же еще?.. Каким ты был в тот вечер ледяным, непреклонным – ты ничего не желал понимать, даже не попытался выслушать моих объяснений – просто собрал вещи и ушел, а ведь ты не понимал, старая богатая сволочь, ничего не понимал – ни обо мне, ни о нашей жизни, ни о тогдашней России…
