А она ничего этакого не вспомнила – напротив, в беседах со мной госпожа Калашникова не раз подчеркивала – в ответ на мои прямые вопросы: ничего нового – необычного, тревожащего или скандального, она в ходе вечеринки у Лессингов не увидела и не узнала.
Я глянул через улицу на два светящихся окна в прокуратуре – словно в надежде, что кто-то мудрый и бдящий даст мне оттуда ответ на мои вопросы. (Так в школе, на контрольных по математике, просяще взглядывал я на отличницу Аллу Левицкую.) Но молчала прокуратура, как молчала тогда, порой показывая мне язык, Алка. И ничего не подсказывал мне мой бедный мозг, а также подсознание, интуиция и так называемое оперативное чутье.
Я потянулся. А не пойти ли, послав все к богу в рай, спать? Не зря же ведь говорится: утро вечера мудренее?
И тут зазвонил мобильный телефон.
Я схватил трубку.
Признаться, в глубине души я был рад, что меня отрывают от ставших тягостными размышлений, ибо мыслительный процесс – не самое сильное мое место.
– Алло! Алло! – сквозь шорохи и трески эфира раздался очень взволнованный женский голос. – Алло?
– Говорите! – рявкнул я. – Кто это?
– Это Калашникова!
– Катя?! Что случилось?
– Дело в том, что…
Ее голос звучал то громко, в самое ухо, то превращался в еле слышный шелест. Проклятая сотовая связь!
– Что? Повторите! – крикнул я.
– Я говорю: разбилась Валя. Валентина Лессинг!
– Валя? В Германии?
– Нет! Нет! Она здесь! Они прилетели позавчера!
– Как так она разбилась?
– На машине! Сегодня вечером!
– Она… она – погибла?
– Нет! Но – в критическом состоянии! В коме! Увезли в Склифосовского.
– Где это случилось?
– Говорят: на Алтуфьевском шоссе. Машина перевернулась. С ней был ее сын.
– А он?..
– Слава богу, с ним все в порядке. Отделался царапинами.
По ходу разговора я вдруг обнаружил, что уже стою у себя в комнате и натягиваю джинсы.
– Катя, вы не знаете, – закричал я, – где конкретно это случилось?
– Я же говорю вам – на Алтуфьевском шоссе!
– Это я понял, а где конкретно – в Москве, в Подмосковье?
– Господи, да какое это имеет значение?!
– Для меня – имеет!
Не объяснять же ей, что дело о катастрофе могло попасть или в столичное, или в областное ГАИ, и мне надо было точно знать, куда обращаться.
– Я не знаю, где
– На какой она была машине?
– Не знаю! У нее с Лессингом их было две.
– Какие?
– Какие-то немецкие.
– Немецкие? Какие точно? Вы же автомобилист!
Я уже застегивал рубашку.
– Господи, я не знаю! Кажется, обе – «Фольксваген», одна большая, другая – маленькая.
– «Пассат»?
– Да, да, точно, одна из них была «Пассат».
– А вторая? «Гольф»?
– Нет-нет…
– «Поло»?
– Да, «Поло». Да, точно.
– Катя! Милая! Слушайте меня внимательно! Я вас очень прошу! Никуда не выходите из дома! Ни сегодня, ни завтра! Никому не открывайте дверь! Пусть с вами все время будет муж!.. Это очень важно!
– Но у меня уроки…
– К черту уроки! – заорал я. – Можете вы, в конце концов, заболеть?!
– Я постараюсь…
– К черту – «постараюсь»! Сидите дома, вам говорят! Сидите и не рыпайтесь! А я все выясню насчет Вали. И завтра – то есть уже сегодня – утром я вам позвоню. Будете спать – включите автоответчик. Есть автоответчик?
– Да.
– Вы хорошо меня поняли?
Казалось, Катя находится в некоторой прострации.
– Да, – слабым голосом ответила она.
– Привет вашему мужу. Ложитесь спать. Я вам утром обязательно позвоню. Все будет хорошо.
Я нажал кнопку отбоя.
Дело приобретало новый оборот.
Уже совсем одетый, я вышел из своей комнаты в коммунальный коридор и взял трубку домашнего телефона. Аппарат стоял на полочке в углу – хотя по нему давно уже плакал Политехнический музей, раздел истории древней техники. Однако надо отдать должное, слышно по нему было лучше, чем по самоновейшей мобильной «Нокии».
Я взглянул на часы – без двадцати три – и набрал известный мне на память номер.
Трубку взяли с третьего гудка.
– Любочка! Милая! – заголосил я фальшиво-бодрым тоном, когда в трубке отозвался знакомый голос. – С Рождеством тебя! Поздравляю! Христос родился!..
У Любочки было по меньшей мере три достоинства: большие пухлые губы, статус незамужней дамы и непреходящая симпатия ко мне, грешному. И еще – она работала в Главном управлении ГАИ-ГИБДД.
– А, это ты… – вяло откликнулась Любочка. – И тебя – с Рождеством… Ну, говори, чего тебе надо…
– Да вот, хотел тебя поздравить… – насквозь лживым голосом проговорил я.
– Не ври, – строго ответила Люба.
– Ты слишком проницательна. Ты хуже Шерлока Холмса. Да, у меня есть до тебя дело. И с меня – конфеты и коньяк. Но это – только повод тебе позвонить…
– Когда мы с тобой увидимся?
– Не кончатся выходные, как я припаду к твоим ногам, любовь моя!
Тут из своей комнаты выполз мой коммунальный сосед, заспанный отставник Федотыч в голубых кальсонах. На его лице отпечатались складки от подушки. Федотыч проследовал в туалет, подтягивая на ходу исподнее. Проходя мимо меня, он между делом спросил: «Кадришься?» – и подмигнул.
– Говори, что за дело, – молвила в трубке безотказная Любочка.
