– Не слишком ли навязчиво, капитан? – Власов смущенно взглянул на водителя и недовольно покряхтел. Но ефрейтор напрочь отсутствовал во время их разговора. Похоже было, что к этому его усиленно приучали.
Штрик-Штрикфельдт оглянулся и с лукавой ухмылкой, словно вот-вот должен был подморгнуть, многозначительно изрек:
– За навязчивость, конечно, простите. Но уверен, что, увидев Хейди, вы сами почувствуете себя навязчивым.
Штауффенберг успел вовремя. Радиоприемник вещал достаточно громко для того, чтобы сказанное им можно было услышать даже в коридоре штаба. Никто так и не позаботился о том, чтобы сообщение слышали не все. И его слушали. Слушали, надеясь и вздрагивая. И тем, кто был посвящен в тайны заговора, и тем, кто лишь слепо повиновался, не понимая толком, что же происходит на самом деле – младшим офицерам, порученцам и машинисткам – всем хотелось узнать наконец правду. И генерал Ольбрихт не собирался препятствовать этому. Работали все динамики.
Пока диктор со всеми возможными подробностями сообщал о том, что на фюрера было совершено покушение, но он не пострадал и по-прежнему находится на своем посту… Пока назывались фамилии тяжело– и легкораненых во время покушения генералов и офицеров, на Штауффенберга никто не обращал внимания. И лишь когда сообщение было закончено и послышались звуки какого-то невнятного марша, – нечто среднее между походным и траурным, – и кто-то из офицеров выключил приемник, все вдруг обратили свои взоры на исполнителя главной акции операции «Валькирия».
Вот в эту-то минуту Штауффенберг впервые пожалел, что не воспользовался одним из пистолетов – своим или Фромма. Никогда еще он не ощущал такого стыда перед своими коллегами. Никогда не переживал такого позора, какой пришлось пережить в эти минуты всеобщего молчания.
«А ведь они уже смотрят на меня, как на покойника, – неожиданно проклюнулась бросающая в дрожь мысль. – Покушение не удалось, несостоявшийся убийца конечно же обнаружится… И ему конечно же, воздастся. Но кто им сказал, что палачи ограничатся всего лишь одной жертвой? О нет, одной здесь не обойдется. Хотя… тебя это радовать не должно. Утешать – тоже».
– Вы хотите что-то добавить ко всему услышанному нами, полковник фон Штауффенберг? – первым нарушил молчание генерал-полковник Бек, кивая в сторону радиоточки. Младшие офицеры вышли, и можно было говорить в открытую.
– Пока нет.
– Что стоит за вашим «пока»?
– Многое еще только должно проясниться.
– Но в принципе вы согласны с фактами, изложенными в этом сообщении? – голос генерал-полковника становился все более жестким, что вполне соответствовало все более накаляющейся атмосфере здесь, в центре заговора.
– Если я заявлю, что то, что фюрер не погиб – ложь, мое заявление покажется вам таким же неубедительным, как и это сообщение берлинского радио.
– Вы правы: неубедительным. Ибо уже ясно, что фюрер жив. Одно отказываюсь понять: как это могло произойти? Почему при взрыве такой силы он сумел уцелеть? Совершенно невероятно. – Бек осмотрел присутствующих, ожидая объяснений, но их не последовало.
– А я и не желаю верить. Мне известна сила подобного устройства, и я собственными глазами видел пламя взрыва. А уж мне-то пришлось повидать немало разных взрывов, – угрюмо уверял их Штауффенберг.
– Можем утешить только тем, что это далеко не первый случай, когда от гибели фюрера спасает сам дьявол, – удрученно оппонировал ему Ольбрихт. – Однако нам ли досадовать на дьявола?
– Если кто-нибудь когда-нибудь сумеет описать все неудавшиеся попытки покушения на Гитлера, – заметил Геппнер, – то вынужден будет признать, что этого человека действительно спасли некие высшие силы. До поры до времени, ясное дело. И что прибегали они к этому с согласия Всевышнего.
– Непонятно только, ради чего? – иронично заключил фон Шверин. – Разве что там, на небесах, Германия уже считается проклятой землей проклятых.
– Если он уцелел, история мне этого не простит, – покаянно склонил голову Штауффенберг. – Мне придется просить у нее прощения так же, как сейчас прошу у вас.
– Не вижу здесь вашей вины, – нервно возразил полковник фон Квиринхейм. – Вы сделали то, чего не сделал бы никто из нас, уж извините, господа. Вы решились на нечто такое, из-за чего при любом исходе извиняться перед историей не следует.
Фон Квиринхейм говорит еще что-то, успокаивающе-трогательное, однако Штауффенберг уже не слышит его. Неблагодарно поворачивается и уходит. И все, кто смотрит ему вслед, видят, как почти по-стариковски ссутулилась, еще недавно столь по-прусски безукоризненно демонстрировавшая офицерскую выправку, спина этого тридцатисемилетнего, изувеченного фронтовыми и жизненными ранениями полковника.
Телефонный звонок заходится позади него убийственной автоматной очередью. Штауффенберг даже вздрогнул от неожиданности.
