Оказавшись в вестибюле главного входа, полковник попробовал прорваться через заслон охраны, однако был остановлен часовыми. Он попытался объяснить, что ему нужно срочно покинуть здание, поскольку на него напали заговорщики. И это было правдой. Если бы только часовые не пожелали выяснить, что это за заговорщики – за или против фюрера. Тем временем рядом появился обер-лейтенант Брунхайд. Тот самый, что еще несколько минут назад предлагал Хефтену спасение.
– Это еще кто такой? – почувствовав себя хозяином положения, обер-лейтенант уже пытался подражать в своем поведении эсэсовцам из охранной дивизии «Мертвая голова», перейти в которую давно мечтал. Подбирать рослых, вышколенных и безукоризненно чистокровных в «Мертвую голову» теперь было трудновато, слишком много голов уже оказались мертвыми, и нескольким офицерам из их «Гроссдойчланд», тоже охранной дивизии, предложили перейти в «мертвоголовые».
– Я – полковник фон Штауффенберг. Был ранен в стычке.
– Полковник Штауффенберг? – ехидно осклабился Брунхайд. – Слышали о таком. Вас-то майор Ремер требовал не выпускать ни в коем случае. Эй! – крикнул он появившимся на лестнице офицерам из группы, прочесывавшей здание в поисках врагов фюрера. – Это полковник Штауффенберг! Разберитесь-ка с ним!
– Кажется, это и есть тот самый «убийца фюрера», – бросает один из офицеров, спускаясь в вестибюль. – Так что можете пристрелить его хоть сейчас.
«Вот, оказывается, как нужно вести себя во время путча, – со смертельной тоской подумал Штауффенберг, сдерживаясь, чтобы не застонать, когда его рванули за раненую руку, а потом подтолкнули дулом пистолета в подреберье. – Если бы мы действовали столь же безжалостно и безоглядно, бунтовать здесь было бы некому. К вечеру Берлин уже находился бы под нашим контролем. Пусть это станет уроком для тех, кто решится восставать против фюрера и всей его концлагерной тирании после нас».
Немного пометавшись по коридорам, схватившие полковника бунтовщики наконец выяснили у кого-то, что «главных предателей» сводят в кабинет командующего резервной армией, и направились туда.
«Этот кабинет стал для меня роковым», – Штауффенберг видел и чувствовал, как прилипший к телу рукав пропитывается кровью, однако боли почти не ощущал. Очевидно, эта физическая боль каким-то образом растворялась в той, по-настоящему страшной, всепоглощающей боли, которая, зарождаясь в глубине отчаявшейся души, постепенно овладевала всем его сознанием.
В кабинете Фромма действительно уже были собраны почти все руководители «Валькирии» – генерал-полковник Бек, генерал-полковник Геппнер, полковник Мерц фон Квиринхейм и где-то там, в дальнем углу, у окна, генерал-лейтенант Ольбрихт. Однако единственным человеком, присутствию которого здесь одновременно обрадовался и огорчился Штауффенберг, был его адъютант фон Хефтен. Обрадовался, поскольку обер-лейтенант сразу же извлек из кармана перевязочный пакет и принялся прямо по рукаву, потуже, бинтовать его. Огорчился же – поскольку ему очень хотелось, чтобы фон Хефтен, которого он втянул в эту историю, избежал участи остальных. Штауффенберг чувствовал свою вину перед этим еще довольно молодым, на удивление преданным ему офицером за то, что так искалечил его судьбу.
Несколько минут все они томятся в угрюмом ожидании, прислушиваясь то к шуму в коридоре, то к реву двигателей машин за окнами.
– Ага, все они уже здесь – да, нет? – Это генерал Фромм. С пистолетом в руке, с гневным выражением лица, с решительностью человека, готового на все. Единственный закон для него – веление собственной мести. – Всем, кто еще вооружен, сдать оружие! – возвышается он над приунывшими заговорщиками, словно огромный идол – над толпой разуверившихся язычников. – Можете считать, что весь ваш гнусный заговор против фюрера подавлен, и сейчас я буду вести себя с вами точно так же, как еще совсем недавно вы вели себя со мной – да, нет?
– Что выглядело бы весьма благородно с вашей стороны, генерал Фромм, – негромко молвил Бек. Он единственный мог осмелиться на подобное замечание. Что ни говори, а Бек значительно старше командующего армией резерва, к тому же еще недавно Фромм, тогда генерал-лейтенант, служил под его началом. – …Если бы вы в самом деле повели себя с нами так, как мы с вами.
– Я просил бы вас помолчать, генерал-полковник! – рявкает Фромм. – Не моя вина в том, что вы до конца остались преданным этой своре заговорщиков, покушавшихся на жизнь фюрера – да, нет? И стоит ли по этому поводу рассуждать?
– Если вы считаете, что ваша, не дошедшая до конца, преданность группе своих единомышленников делает вам честь, тогда вы правы.
Штауффенберг сразу же подмечает, что словесный укол Бека – явная ошибка. Непростительная. По существу он, конечно, прав. Однако нужно ли было в присутствии стольких офицеров напоминать Фромму, что он тоже связан с «этой сворой заговорщиков»? Предъявлять прямое обвинение? Зачем? Для человека, решившего отречься от своих замыслов и своих недавних единомышленников, подобное напоминание – что удар хлыстом по лицу. Простить erо Фромм уже не в состоянии.
