Но на нашей улице в ту неделю — сразу же после изгнания Уинчелла отовсюду и его мгновенного воскресения в роли кандидата в президенты страны — значение двух этих взаимосвязанных событий стало чуть ли не единственной темой для разговоров. Прожив почти два года в ситуации, когда не знаешь, поверить ли в самое худшее или всецело сосредоточиться на нуждах дня, беспомощно ловя каждый новый слух относительно того, как именно собирается обойтись с евреями правительство, и не имея ни возможности, ни мужества подкрепить ту или иную позицию беспристрастными фактами, — после всех этих волнений и разочарований, наши родители и соседи настолько созрели для самообольщения, что, высыпав тем вечером на улицу и рассевшись на раскладных стульях, они — проскакивая в беседе одну остановку за другой, — постепенно добрались до споров о том, кому Уинчелл предложит баллотироваться в связке с ним в вице-президенты и кого, уже будучи избран, назначит членами кабинета министров. А кого призовет в Верховный суд? И кто в конце концов станет величайшим лидером в истории демократического движения — Франклин Делано Рузвельт или Уолтер Уинчелл? Взрослые предавались бесчисленным фантазиям — и это же настроение передалось и детям, которые принялись плясать, то выкрикивая, то напевая:
Бракосочетание рабби Бенгельсдорфа и тети Эвелин состоялось в воскресенье в середине июня. Моих родителей не пригласили, да они и не ждали приглашения, — и все же моя мать была страшно расстроена. Я и раньше слышал, как она плачет у себя в спальне, хотя и не часто, — и слезы ее мне, разумеется, не нравились, но за все те месяцы, что мои родители сопротивлялись навязываемой им администрацией Линдберга роли вынужденных переселенцев и искали единственно возможный в сложившейся ситуации выход, мне ни разу не доводилось видеть ее столь безутешной.
— Ну почему это обязательно должно было случиться с нашей семьей? — пожаловалась она мужу.
— Ну, женятся и женятся, — ответил он. — Это ведь не конец света.
— Но я не могу не думать о том, как воспринял бы это мой отец!
— Твой отец умер. И мой отец умер. Оба они были уже весьма пожилыми людьми. Поэтому они заболели и умерли.
Он говорил с ней невероятно нежно и ласково, но она пребывала в таком горе, что чем утешительнее звучали его слова, тем сильнее она страдала.
— И о маме я тоже думаю. Бедная мамочка, она бы в такой ситуации совсем растерялась.
— Солнышко мое, все могло обернуться гораздо худшим — и ты сама это знаешь.
— И еще обернется, — возразила мать.
— Может, обернется, а может, и обойдется. Может быть, все теперь постепенно переменится к лучшему. Уинчелл…
— Да брось ты! Уолтер Уинчелл никогда не…
— Тсс, милая. Не при маленьком.
Так я понял, что Уолтер Уинчелл не является на самом деле кандидатом американского еврейства. Он был кандидатом еврейской детворы — кандидатом для детворы, кандидатом, на которого детям полагалось надеяться. Так во младенчестве материнская грудь сулит не только молоко, но и избавление от неизреченных страхов.
Бракосочетание прошло в синагоге самого рабби, а торжественный прием — в бальном зале «Эссекс-Хауса» — самого шикарного отеля во всем Ньюарке. Список сильных мира сего, почтивших церемонию своим присутствием с женами, был опубликован в «Ньюарк санди колл» отдельной колонкой, наряду с репортажем о свадьбе и прямо под фотографиями новобрачных. Список оказался на удивление длинным и впечатляющим — и я приведу его здесь, чтобы объяснить, почему мне порой казалось, будто мои родители и их друзья из компании «Метрополитен» совершенно утратили связь с реальностью, если они считают, что правительственная программа, реализуемая таким общепризнанным светилом, как рабби Бенгельсдорф, может принести кому бы то ни было хоть малейший вред.
