Заговор против Америки полностью

— А только он все одно грит: пускай твой брательник отвалит. А я грю: ни хера. Передай Лонги, что все это жидоморские штучки-дрючки. А парень сам из наших, из жидков, и звать его Найджел Апфельбаум, да только он все пропускает мимо ушей. И идет к Лонги и грит: Рот, мол, права качает. И что дальше? Сам Длинный заявляется ко мне в офис, где всё в говне, а он в шелковом костюме ручной работы. Высокий, ухоженный и одет с иголочки, как кинозвезда. Я грю ему: я тебя помню со школы, Длинный. Я уже тогда знал, что ты высоко взлетишь. И Лонги отвечает: и я тебя помню, толстый. И уже тогда знал, что ты будешь в полной жопе. Ну, мы посмеялись, и тут я грю: моему брату нужна работа, Длинный. Что ж, я не имею права дать работу родному брату? А он отвечает: а я что, не имею права, чтобы на рынке не крутилось ФБР? А я грю: да знаю я все это, да разве не я избавился от собственного племянника Элвина из-за ФБР? Но это не племянник, а родной брат, это же совершенно другое дело, верно? Послушай, грю я ему, дай мне двадцать четыре часа, и я все улажу. А коли не смогу, коли не сумею, Герман уйдет. Так что жду, пока мы не закроемся наутро, и иду в бар к Сэмми Иглу, а там этот дрек миц фефер из ФБР уже тут как тут. Грю ему: позволь угостить тебя завтраком, и сажусь рядом, и заказываю ему виски и грю: а что ты имеешь против евреев, мистер Макпьянь? Ничего, грит. Так какого же хрена ты цепляешься к моему брательнику? В чем он провинился? Послушай, грит, имей я что-нибудь против евреев, разве сидел бы я здесь в баре у Игла, разве корешился бы с Иглом? И подзывает его. Слушай, Игл, грит Макпьянь, объясни этому, что я ничего не имею против евреев. По-моему, не имеешь, грит Игл. А когда у твоего сына была бар-мицва, грит Макпвянб, разве я не пришел на праздник? Разве не подарил ему булавку на галстук? Он ее как надел, так и не снимает, грит мне Игл. Вот видишь, грит Макпьянь, я только делаю свую работу, как Сэмми — свою и ты сам — свою. Вот и мой брательник делает то же самое. Вот и хорошо, грит Макпьянь, вот и прекрасно, и никогда больше не гри, что я против евреев. Ладно, грю, извини, ошибочка вышла. И засовываю ему в карман конверт — маленький такой аккуратный конвертик бурого цвета — и точка.

Тут дядя Монти решил поговорить со мной.

— Я слышал, ты шустрый пацан. Конокрад. Стырил лошадь из церкви. И схлопотал на память. Ну-ка, покажи!

Нагнувшись, я показал ему то место на затылке, куда меня лягнула лошадь. Дядя, рассмеявшись, провел пальцами по шраму и по пробритой по обе стороны от него дорожке, которая уже начала зарастать волосами.

— С почином тебя, пацан. Первый блин комом. — И тут, как всегда в ходе визитов к нам, он схватил меня, поднял в воздух и грубо усадил себе на колено, как в седло. — Тебе ведь делали обрезание, верно? — Он принялся раскачивать меня у себя на ноге, то поднимая ее, то опуская. — Ты ведь знаешь, что такое обрезание, верно?

— Это когда удаляют крайнюю плоть, — ответил я.

— А куда ее потом девают, тебе известно? Вот отрезали тебе кончик, а дальше что?

— Не знаю, — признался я.

— Так вот знай! Оставляют твой кончик, еще чей-то, потом еще, а когда накопится много кончиков, сдают их в ФБР, а Бюро делает из них своих агентов.

Я ничего не мог с собой поделать — и, хотя я знал, что смеяться, услышав такое, неприлично, и саму эту шутку я тоже уже слышал, только в прошлый раз дядя Монти завершил ее несколько по-другому: «А когда накопится много кончиков, шлют их в Ирландию и делают из них католических священников, я расхохотался».

— А что было в конверте? — спросил я.

— Попробуй догадаться.

— Ну, не знаю. Деньги?

— Это правильный ответ. Ты шустрый пацан, да и смекалистый тоже. Деньги решают все проблемы.

Лишь позже старший брат пересказал мне содержание разговора, подслушанного им в родительской спальне: оказывается, полную сумму взятки, которую Монти сунул мистеру Макпьянь, он принялся вычитать из и без того жалкого отцовского жалованья — по десять долларов в неделю на протяжении полугода. И мой отец согласился на столь кабальные условия. Изнурительная работа, унизительная зависимость от подлинного чудовища, каким был его брат, — а отец, рассуждая об этом, вечно говорил одно и то же: «Что ж тут поделать, таким он уродился, таким и помрет».