По всей видимости, капитан утонул сдуру (подобное случается). Перебрал наливочки, вот и занесла его нелегкая на самый стрежень. Но при всем этом Федора Юрьевича разбирали сомнения. Что-то здесь не складывалось. Какого, спрашивается, лешего, его понесло на берег реки, в темень, в противоположную сторону от собственного дома? Да и утонуть он умудрился в том месте, откуда без труда выберется пятилетний ребенок. Князь Ромодановский шумно пыхтел, раздувал ноздри, но ничего не мог придумать.
Дознаватель и дьяк, сомкнувшись плечами, терпеливо ожидали слова боярина. Но тот только водил кустистыми бровями, нагоняя на холопов еще больший страх.
За иноземца государь мог спросить строго, а потому предстояло разбираться со всем пристрастием.
— Язвы на теле были? — наконец спросил князь Ромодановский, взяв кружку с брагой.
— Никаких, Федор Юрьевич. По всему видать, сам помер, — рьяно заверил окольничий. — Со всех сторон осмотрели. Правда, зенки у него широко распахнуты, но то от ужаса. Кому же помирать-то хочется?
— Тоже верно, — протянул Ромодановский. — Никому не хочется. Вот только как же он сумел утонуть там, где бабы белье полощут? Там даже курица сухой из воды выберется.
— А оно всякое бывает, боярин, — встрял окольничий. — Ежели судьба, так можно и в стакане с водой утопнуть.
О покойном Жеральдине князь Ромодановский был наслышан немало. Нрава тот был дерзкого, слова, сказанного поперек, не терпел, а потому влипал в бесконечные истории и часто бывал битым. Он регулярно вызывал обидчиков на дуэль, но те, не понимая иноземных слов, лишь пожимали плечами и побивали зарвавшегося француза кулаками.
Тот скоро тоже поднаторел в драках и, уподобившись Петру, носил при себе дубину для воспитания солдат.
Лощеный Жеральдин был неутомим и в амурных делах. Поговаривали, что на Москве не осталось ни одной вдовушки, которую он бы не приласкал.
Всего это вполне хватило бы, чтобы подкараулить француза темной ночкой и предоставить ему возможность вдоволь испить водицы из Москвы-реки. Да и список нареканий у Жеральдина был столь велик, что его давно следовало прогнать не только из Москвы, но даже из России. Однако дело свое он знал хорошо и так гонял солдат на штурм потешных крепостей, что их расторопности наверняка позавидовали бы даже янычары. А кроме того, даже не икнув, мог выпить полведра настойки — качество, невероятно ценимое самим государем. Так что лично для Петра это будет немалая потеря.
И стольник Ромодановский уже в который раз печально вздохнул. Был бы на месте этого француза кто-нибудь поплоше, пусть даже постельничий или кравчий…
— Значит, никакого насилия? — уже в который раз спросил князь.
В прозвучавшем вопросе было столько горечи, словно он желал, чтобы француза отыскали четвертованным.
— Никакого, Федор Юрьевич. Сдуру он это, — уверенно предположил окольничий Оладушкин. — Видать, от бабы шел, вот и заплутал.
— Ладно, прочь подите! — махнул рукой стольник, уже думая о том, как следует доложить о произошедшем Петру Алексеевичу.
Переглянувшись, окольничий с дьяком попятились к выходу.
— Стой! — остановил Ромодановский.
— Значит, говорите, у мостков, где бабы белье полощут?
— У мостков, князь.
— Э-эх! Взглянуть хочу. Покажите, где сгинул.
— Как скажешь, Федор Юрьевич.
Поднявшись из-за стола, он ринулся в сторону двери. Дьяк с окольничим заторопились следом, к стоящей невдалеке повозке.
Дотошный, умный, способный замечать любую мелочь, Федор Юрьевич был незаменимым в сыскном деле. Прибыв на место, он долго топтался там, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь следы и, не отыскав оных, пошел вдоль берега, уводя за собой многочисленную свиту.
— Течение оттуда, — вскинул князь руку в сторону косогора. — Стало быть, там и надо следы искать. Брагу-то принесли? — хмуро покосился он на дьяка.
— Так в повозке, князь, — отвечал Ворона, почесывая затылок.
— Что за дурни-то стоеросовые! — в сердцах воскликнул Федор Юрьевич, хлопнув себя ладонями по толстым ляжкам. — Сказано же было, что без бражки не думается. Глотнул малость, и мозги в порядок придут. Живо за жбаном!
Смешно семеня ногами, дьяк добрался до косогора, поросшего осокой, и, вобрав в легкие поболее воздуха, устремился верхом к пролетке. Через две минуты он уже возвращался с брагой.
Обычно всю службу князь Федор Юрьевич проводил в непрерывном возлиянии. Едва заканчивался один жбан с питием, так ему на очередь тотчас выставлялся другой. Сейчас был тот редкий случай, когда добрых полтора часа он провел без привычной выпивки.
— Ты бы хоть тележку какую захватил, — примирительно проговорил Ромодановский, принимая из рук окольничего жбан. — А так чего зазря корячиться.
Приложившись пухлыми губами к краешку сосуда, он поглощал брагу до тех самых пор, пока брюхо не стало распирать. Передав наполовину опустошенный жбан дьяку, он ослабил порты, утер мокрые усы и, довольно икнув, произнес ворчливо:
— Чего рты пораззявили, нехристи! Государев хлеб пойдем отрабатывать.
