Брага помогла, вдохнув в ослабевшего Федора Юрьевича новые силы. Даже взгляд его был не столь туманен, как прежде, а в красных воспаленных глазах пульсировала живейшая мысль. Не опасаясь запачкать одежду, князь Ромодановский затопал по берегу и всякий раз люто бранился, когда сапоги крепко увязали в глине. За мостками, где обычно бабы полоскали белье, просматривалась небольшая песчаная коса, любимое место для купания здешних сорванцов. Именно здесь течение было особенно стремительным. Ударяясь в огромный валун, выпирающий со дна, оно разбивалось на два одинаковых потока и, перемешивая темно-зеленый ил, устремлялось к противоположному берегу, оставляя после себя разбегающиеся на поверхности воронки.
Выбравшись на сухое место, князь отряхнул сапоги от налипшего глинозема. Огляделся.
— Вот откуда-то отсюда его могли и сбросить, — заключил Ромодановский. — Кажись, больше неоткуда.
— Верно, Федор Юрьевич. Даже лежал он так, как будто бы течением пришибленный, — оживился окольничий Оладушкин.
— Коли ниже бы сбросили, — продолжал Ромодановский, — так наверняка бы утащило. Уж больно там стремнина глубока. Вот и всплыл бы где-нибудь за сто верст от Москвы.
— Да, Федор Юрьевич, если у этого бережка скинули, так в точности к тому месту прибьет.
— Поглядим, может отыщем чего.
Не опасаясь испачкать парчовый кафтан, Ромодановский с окольничим стали исследовать косогор, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь следы. В полуверсте у торчащего из берега останца углядели красную узкую ленту от иноземного кафтана.
— Видал? — довольно протянул князь Федор Юрьевич. — Вот через это место его и волокли. Вот только бы знать, за что горемычного порешили.
— А вот и следы, боярин! — радостно пискнул дознаватель Оладушкин, ткнув перстом в примятую траву. — Кажись, их двое было. Один покрупнее будет. Вот как гречиху-то примял! А вот другой пожиже уродился. След на песочке узенький.
— Верно, — легко согласился Ромодановский. Без браги не думалось. Мысли принимали сумбурный характер. Теперь хмель воспалил воображение.
— Тут вот они присели, — ткнул князь на взрыхленный песок. — Вроде, они его сюда положили. Вон как каблуками французишка бил, будто бы конь. А далее подняли и к берегу потащили. Вот что, окольничий, — серьезно протянул Федор Юрьевич. — Давай отыщем место, откуда они его в воду спихнули. Наверняка на быстрину хотели, чтобы его подальше от берега оттащило. Да видно где-то кафтан за корягу зацепило.
Повезло на третьем часу поисков. На мелком гравии обнаружились следы волочения и отпечаток лежащего тела. Вокруг сильно натоптано. Очевидно, татям пришлось изрядно повертеться, прежде чем спровадить бедного Жеральдина в Москву-реку.
— Вот с этого камешка его сбросили, — заключил боярин. — Только чего он здесь делал?
Окольничий Оладушкин сдержанно откашлялся.
— Ясно чего… Хотел, видать, к Анне Монс идти. Любовь у них была.
— Ишь ты, — подивился князь Ромодановский. Как главе Преображенского приказа ему следовало знать о подобных вещах в первую очередь. — А тебе откуда известно? — подозрительно посмотрел на окольничего князь.
— Так письма под кафтаном у него нашли, писанные рукой этой Монсихи. А в них она его «ангелом любовным» называла, «да светом своих очей». А еще писала о том, что дождаться его не может.
— Сразу-то чего не сказал? — насупился князь.
— Опосля хотел, — малость смутился окольничий.
— Эпистолы эти с собой?
— При себе, боярин, — охотно отозвался дознаватель, вытаскивая из-за пазухи влажную пачку писем. — Разводы на бумаге, но коли усердие проявить, то разобрать можно.
Взяв пачку писем, князь Ромодановский аккуратно перебрал каждую бумагу. В некоторых местах вода успела разъесть чернила, но большинство посланий прочитывалось.
— Ишь ты, как пишет эта Монсиха, — тряхнул бумагой Ромодановский. — Называет Жеральдина «любовником, каких свет не видывал». Очевидно, наш французишка так в этом деле преуспел, что самого Петра Алексеевича за пояс заткнул… А далее что пишет, бестия! — По тону главы приказа можно было понять, что он больше восторгался, чем осуждал. — «Так и чую твои рученьки у меня на бедрах. Ощущаю как ты меня ласкаешь. И оттого в моей груди жар неземной. Жду не дождусь сокола своего ясного».
— Петру Алексеевичу она, верно, сроду таких слов не говорила, — оскорбился за государя окольничий.
— Чего встали? — грубовато прикрикнул князь на челядь. — Не для чужих ушей писано! В обратную сторон потопаем. Поделом этому французу! Прелюбодеяния захотел, вот и получил сполна!
Князь Федор Юрьевич был одним из немногих людей, кто имел право входить к государю без доклада. В сей раз было не самое подходящее время для визита, поскольку царь Петр во дворце своего любимца Лефорта принимал посла от императора и, судя по громкому хохоту государя, становилось понятно, что беседа продвигается плодотворно.
