— Видала я татей. За околицей у меня прошли. Собака еще залаяла. Глянула я в окошко, а там двое к берегу спускаются и что-то тяжелое тащат. Поначалу я думала, что мешок какой, присмотрелась, а он извивается.
Старуха вдруг замолчала.
— Чего молчишь, старая? — прикрикнул Федор Юрьевич. — Далее говори.
— Ох, князь, худо мне живется, может, рубликом одаришь.
— Плетей бы тебе, — проворчал Ромодановский. — Тогда бы сразу разговорилась. Держи! — вытащил князь из кармана рубль. — Хватит, чтобы сала купить. Так чего там дальше?
Старуха проворно взяла деньги из ладони князя и спрятала их где-то в складках платья.
— Думала, что же это может такое быть, ну и пошла за ними. В сторонке встала и смотрю. А как пригляделась, так поняла, что человека несут. Так вот, князь, с бугра они начали спускаться, не удержались да и упали вместе с ношей. Ежели посмотришь, так там еще следы должны остаться.
— Кто такие, узнала? — сурово спросил Федор Юрьевич.
— А как же не узнать. Каждый день вижу, — охотно отвечала старуха. — Князь, ты уж не обессудь на мое убожество, но, может, еще копеечку добавишь.
— Разоришь ты меня, бабка, — не без раздражения произнес князь Ромодановский. — Держи еще полтину. Но это последние! Понятно?
— Как не понять! — легко согласилась старуха, расторопно забирая подаренную полтину. — Терентий это был, сотник Михайловского стрелецкого полка. А вместе с ним его приятель, Илларионом кличут.
— Ты в этом уверена?
— А то как же! Вот те крест! — яростно перекрестилась бабка. — Иллариона я сызмальства знаю, ни с кем не перепутаю. И с прабабкой Терентия была знакома. Глаз у нее был дурной! Как пожелает худо человеку, так его не станет. Вот и он таков же.
— За что же ты его не любишь? — спросил Федор Юрьевич.
— Есть за что, князь, — дохнула злобой старуха, — девку нашу осрамил перед честным народом, а жениться не пожелал!
Двумя часами позже сотник стрелецкого полка Терентий Епифаньев был повязан в кабаке на Ивановской горке. Даже с заломленными за спину руками он продолжал отбиваться от насевших солдат и неистово кричал, что не выйдет из кабака до тех самых пор, пока не выпьет выставленного вина. Дознаватель Оладушкин лишь махнул рукой.
Только когда был проглочен самый желанный глоток, а с бороды утерта последняя капля, сотник глубоко вздохнул и объявил с облегчением:
— А вот теперь можно и на плаху.
Путь на плаху пролегал через Пыточную Преображенского приказа, куда Терентий Епифаньев был доставлен немедля. Не долго мудрствуя, заплечных дел мастер Матвей растянул бывшего сотника на дыбе, а еще через полчаса выведал у него подробности глумления над бомбардиром Жеральдином.
Илларион, напарник Терентия, был схвачен у себя в доме ближе к вечеру, сразу по возвращении со службы. Его нещадно били кнутами, выведывая, кто сподобил на смертоубийство француза. Уже впадая в беспамятство, сплевывая кровавую пену с губ, стрелец признался в том, что наставником был полковник Циклер.
Душегубов казнили на следующий день во дворе Преображенского приказа. Раздев до пояса, сподручные палача Матвея подвели их к нетрезвому попу, который спешно принял у них покаяние, а затем, уже освобожденных от грехов, подтолкнули к побуревшей от въевшейся крови и разбитой лезвиями колоде.
Первым сгубили Терентия. Зыркнув на палача черными очами, он вдруг неожиданно молвил:
— Помирать тебе через год, Матвей, — и, широко разлепив в печальной улыбке губы, добавил: — Вот только жаль, увидеть не доведется.
Встав на колени, он сложил голову на колоду. И после высокого взмаха буйная головушка отлетела, перепугав петуха, барином вышагивавшего по двору.
Вторым был Илларион. Взглянув на кровь, разлившуюся по колоде, он неожиданно запротестовал:
— Не лягу! Чего же мне пачкаться-то раньше времени?
Матвей невольно усмехнулся — не столь часто приходится видеть такого привередливого приговоренного. И, кликнув со двора сподручного, повелел строго:
— Брось пук соломы на колоду. Это его последнее желание.
Солому принесли немедля.
Встав на колени, Илларион положил на нее щеку.
— Мягко, — улыбаясь, произнес он.
И в следующую секунду лезвие топора взмыло вверх…
Стрельцы, узнав о погибели Терентия и Иллариона, глухо роптали. Некоторые из них, наиболее отчаянные головы, предлагали спросить ответа с царя-батюшки, другие, — более осторожные и проницательные, настаивали повременить.
Одержали верх последние.
А в Овчинной и Огородной слободах стрельцы, собравшись в группы, отлавливали солдат Преображенского полка и, не ведая пощады, лупили, чем попадя. И открыто, позабыв про государевы заповеди, заявляли, что не желают более гнуть шею перед боярами — изменщиками.
— Слышали, графиня? Царь Питер Анне Монс дал отставку, теперь все зависит от вас, — наставлял Христофор Валлин. — Вы его поманите к себе, долго не томите… А иначе он отыщет другой предмет для поклонения. Таких, как вы, у него целый Кокуй!
