Для предстоящего разговора Федор Юрьевич освободил свою комнату — место хорошее, в чем-то даже уютное. В центре — небольшой стол и три стула, имелась даже кровать, коли усталость нападет. А то, что по углам комнаты стояли кнуты, а на стене висели кандалы, так то — мелочь! Кто же на них внимание обратит, все-таки Преображенский приказ, а не богадельня какая?
Привод в Преображенский приказ сильно повлиял на Анну. Беспечность осталась за порогом, в глазах был неприкрытый ужас. Взгляд слегка обмяк в тот момент, когда она увидела слегка ссутулившуюся фигуру Петра. Заложив руки за спину, царь стоял спиной к двери и смотрел через окно во двор, где палачи секли плетями двоих кандальных. Мученики переносили боль стоически. Криков не слыхать, только тот, что был помладше да телом похлипче, крякнул разок, но вновь сжал челюсти, покрошив побитые зубы.
В центре двора торчали три высоких столба, к одному из которых был привязан тать с рваными ноздрями. Узкая спина багровела от ударов, посеченная батогами, голова безжизненно свесилась на грудь. Не сладко, видать, молодцу. Оно и понятно — на солнцепеке, да еще без пития. Так и душу богу отдать немудрено. Однако на страдальца внимание ни обращали. Попривыкли! Служивыми мученик воспринимался точно так же, как придорожный камень; пнул его мимоходом, да потопал себе далее.
У самой стены Преображенского приказа была вырыта яма для сидельцев. Через решетку на кандальных взирал белокурый страж, благообразной внешностью напоминающий агнца. В действительности для острожников он был больше чем дьявол. В десяти аршинах на каменной кладке двое служивых запалили костер для казни фальшивомонетчиков, изловленных несколько дней назад. Зальют горящего вара в глотку, на том и покончат с воровством. Эти-то пострашнее, чем смертоубивцы и тати с большой дороги. На саму государеву казну замахнулись! А потому как особо опасных преступников их держали в отдельной пристройке — в полу и на стенах вбиты металлические колья — ни лечь, ни прислониться. Вот и спят арестанты уже третьи сутки на ногах…
В Преображенском приказе покойно, но тишина не заповедная. Нет, да и рассечет ее зловещий свист кнута — то стражники балуются, учат нерадивых.
Отступив от окна, Петр посмотрел на Анну. Стоит у порога — вперед ни шагу. От былой беззаботности ничего не осталось. На лице застыла робкая и заискивающая улыбка. Эдакое смятение чувств, замешанное почти на животном страхе. Мол, возьмут, да и не выпустят из Преображенского приказа.
— Здравствуй, Питер, — произнесла Анна Монс слегка дрогнувшим голосом. — Почему ты ко мне не пришел? Я ждала.
Глубокая тень упала на лицо Петра, сделав его старше. Анна шагнула вперед, пытаясь отыскать в его облике прежние чувства, что так крепко связывали их обоих. Вот, кажется, легкий лучик осветил погрубевшие черты Петра, но уже в следующее мгновение набежавшая туча вновь набросила глубокую тень на весь облик государя.
— Меня ли ты только ждешь, Анна? — Петр Алексеевич двинулся навстречу с перекошенным от гнева лицом. — Чьи это письма?! — швырнул он грамоты в девицу.
Анна побледнела, судорожно вдохнув воздух, произнесла:
— Питер, ты ничего не понимаешь. Мы с ним друзья. У нас с ним ничего не было.
— Значит, «голубем сизокрылым», да «утехой телесной» ты его для красного словца называла?
— Питер…
— А для чего ты его к себе звала ночку скоротать? Может, для того, чтобы он тебе сказки рассказывал?! — побагровел государь. — Пошла прочь, блядина!
— Питер, золото мое…
— И чтобы мне больше не попадалась! — отмахнулся государь.
— Питер, не гони! — взмолилась Анна. Акцент, прежде незаметный, теперь был сильным.
— Что же ты меня не спрашиваешь, откуда у меня эти эпистолы? — гневно вопрошал государь.
— Откуда, Питер?
— От полюбовничка твоего, Жеральдина. Сегодня утром его в реке выловили. Раки его уже объели. Один нос только и остался. А вот письма сохранились. Чего же ты молчишь-то, Анна?
Лицо девицы застыло от ужаса. Губы едва слышно прошептали:
— Где?
— В погребе он лежит. Или ты взглянуть на него хочешь?
— Не бросай, Питер! — бухнулась Анна на колени.
— Не до тебя мне теперь!
— Прости, Питер! — цепкие пальцы ухватились за край кафтана. — Виновата!
— Уймись! — вырвал полы одежды государь и, не оглядываясь, вышел из палат.
Федор Юрьевич вынырнул из тени коридора, будто бы дьявол из преисподней.
— В холодную ее, государь?
— Пусть катится, куда хочет, — отмахнулся Петр Алексеевич.
— А с татями-то что делать?
— Разыщи. С тебя первого спрошу, — и широким размашистым шагом заторопился во двор.
— Понял, государь, — даже не пытался скрыть накатившего страха Ромодановский.
Князь Ромодановский смертоубийством Жеральдина Ланвена решил заняться самолично и уже спозаранку следующего дня вместе с дознавателем Оладушкиным и дьяком Вороной принялся обходить дома. Заглянули в дюжину изб, опросили с полсотни посадских мужей, однако никто супостатов не заприметил. Когда уже показалось, что невезеньем закончится день, к ним навстречу вышла бабуся семидесяти лет. Поклонившись князю Ромодановскому, вымолвила:
