«Вопрос: Материалами дела установлено, что вы проводили враждебную работу против советского народа по заданию представителя иностранного государства. Признаете это?
Ответ: С представителями иностранных государств я не был связан и заданий по проведению вражеской работы из-за кордона я не получал.
Вопрос: Ваше заявление лживое. Имеющиеся в распоряжении следствия факты полностью изобличают вас в связи с заграницей. Прекратите уклоняться от правды.
Ответ: Еще раз заявляю следствию, что я агентом иностранной разведки не был».
Одновременно он писал заявления на имя первых лиц государства. Вот такие:
«У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».
Что тут скажешь? После смерти Сталина, когда многие дела стали прекращаться, Шейнина держали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он не мог не видеть, как меняется ситуация, а узнав, что его личный враг Лихачев арестован, резко изменил свои показания: многое из того, о чем говорил, стал отрицать. Кстати, Лихачев в декабре 1954 года будет осужден и расстрелян.
Баловень судьбы, Шейнин, понимая, что перемены наступили, писал многостраничные заявления: «Я „признавал“ факты, в которых нет состава преступления, что всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные „шапки“ и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я бы не перенес избиений».
Двадцать первого ноября 1953 года дело Шейнина было прекращено, его освободили. И он этому очень радовался. Радовался еще и тому, что далекое эхо невозвратных лет уже отголосило над его головой и над его угрюмой страной.
Как-то Лев Романович зашел в Верховный суд СССР. Председатель Верховного суда Анатолий Антонович Волин рассказывал, что, увидев его в коридоре, пригласил к себе в кабинет. Спросил: «Ну что, тебе там крепко досталось?» — «Да нет», — спокойно ответил Шейнин. — «Говорили, что ты признался еще в машине, когда тебя везли на Лубянку после ареста». — «Нет, все было не так». — «Но ты же признавался?» — «Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения», — коротко ответил Шейнин и сменил тему.
«Было очевидно, что он ничего не хочет рассказывать, — сказал мне во время одной из бесед Волин, когда вспоминал об этой встрече. — „Умная голова“ посчитала, что так будет лучше. А вообще-то он был по характеру нестойкий…»
Была у Шейнина памятная встреча и в родной прокуратуре, где ему и его коллеге Дорону вернули партийные билеты, хранившиеся там после ареста. Это было единственное, что можно было тогда сделать. Как сказал Генеральный прокурор СССР Г. Н. Сафонов, снятый в то время с работы за то, что не обеспечил надлежащего надзора за исполнением законов в органах МГБ, «где начинался порог МГБ, там заканчивался прокурорский надзор».
