А над полем еще долго стоял крик Семпронии, и тяжело кружили стервятники, сытые от обильной пищи, и кричали вороны, и уже начинали дымиться гигантские костры, распространяя далеко вокруг сладковато-горький запах. Запах горящих человеческих тел, запах трупов, бывших некогда римскими гражданами. Запах междоусобицы и ненависти, национального раздора и человеческих трагедий, приведших в конце концов к падению республики.
А в городе ликовали, услышав о поражении катилинариев, и в храмах благодарили богов, словно забывая, над кем была одержана победа. Взаимное ожесточение, непримиримость обеих сторон, выплеснувшиеся в гражданскую войну, в гибель соотечественников, не стали для римлян трагическим уроком. И это был пролог к еще более страшным трагедиям и мучительному привыканию к истреблению части собственной нации..
Ибо страшна участь народа, ликующего при известии о гибели своих заблудших сынов.
Первое дело твое, новобранец
Венериной роты,
Встретить желанный предмет,
выбрать, кого полюбить.
Дело второе — добиться любви
у той, кого выбрал…
Минул почти год со времени разгрома катилинариев у Пистории. Несколько месяцев после этой битвы еще продолжались политические процессы против предполагаемых мятежников. Но заговор, миновав свою критическую черту, давно уже был не опасен: заговорщики лишились главных своих вождей, а сенатская партия пресытилась кровью казненных в Риме и убитых у Пистории катилинариев.
Последний процесс, на котором обвиняли Публия Корнелия Суллу, племянника бывшего диктатора и близкого друга Катилины, закончился его оправданием. За большую сумму денег его согласился защищать… сам Цицерон. И хотя консуляр утверждал, что брал деньги в долг, это, по мнению оптиматов, еще более усугубляло вину Цицерона.
Однако последние месяцы всех римлян занимали разговоры о Восточной армии Помпея, триумфально завершившей покорение далеких азиатских земель и уже готовой вернуться в Италию.
Среди римлян, большинство из которых помнило вступление в город легионеров Мария и Суллы, ходило немало слухов о предполагаемом походе легионеров Помпея на Рим. В городе не было силы, способной противостоять хорошо обученной Восточной армии легионеров Помпея.
Оптиматы, помнившие о верности Помпея их прежнему кумиру — Сулле, испытывали тем большее смущение, что другой наиболее верный сторонник Суллы — Марк Лициний Красс — давно уже выступал против оптиматов в союзе с Цезарем.
Находящихся у власти сенаторов беспокоило и нарастание политической активности римского плебса, который имел грозных вождей в лице Цезаря и Клодия.
Цезарь, выполнявший свои обязанности городского претора в римских судах, вынужден был часто разбирать многочисленные гражданские и уголовные дела, столь характерные для эпохи общего падения морали и разложения государственной власти. Как умный политик, он понимал — строгость судебных приговоров сама по себе не способна остановить лавину нарастающей преступности и изменить нравы в городе. Здесь требовалось лекарство в виде изменения институтов самого государства, считал Цезарь, и придание этим изменениям необходимой государственной идеи, которую мог бы поддержать весь народ.
Именно поэтому приговоры и решения Цезаря отличались удивительным милосердием и терпимостью к провинившимся.
В один из таких дней, когда Цезарь исполнял обязанности, разрешая в суде очередные гражданские тяжбы, в его дом явились Клодия и Клодий.
Брат и сестра являли собой ту удивительную помесь очарования и бесстыдства, какая бывает только в очень порочных людях. После скандала в доме Лукулла Клодий успел отличиться еще несколькими дикими выходками в городе. Любимец развращенной римской молодежи и люмпенов, видевших в нем своего вождя, он пользовался всеобщей популярностью, и это делало его еще более опасным.
Помпея, тайно дружившая с Клодией, несмотря на неудовольствие мужа, радостно встретила гостей. В Клодии ее привлекало откровенное бесстыдство этой женщины. Природа человеческая такова, что, имея практически все возможное, человек тяготится своим положением, мечтая о недоступном или запретном для него в данный момент. Жена Цезаря, верховного понтифика и городского претора, имела все, что могла пожелать. Но именно поэтому ее так неудержимо влекло к Клодии, в которой она видела развращенную душу, и это чуть пугало ее, но разжигало тем больший интерес из-за острого чувства болезненного любопытства и тайной зависти к успехам Клодии.
