– В школе у него отношения с ребятами не сложились – вечно его обижали, отбирали карманные деньги. Причем он был гораздо смышленее Андрюши, – неспешно продолжала свой рассказ Мария Владимировна. – У них ведь небольшая разница – всего два года. Андрей хоть в учебе и не поспевал, но с детства был душой компании, заводилой. Коля ему, может быть, даже в чем-то завидовал. Но выросли мальчишки и, слава Богу, поладили. Одно у них всегда соперничество было – кому графские ордена достанутся. Еще совсем малышами дрались и спорили из-за тех наград. У нас в доме раньше что-то вроде комнаты-музея имелось. Там хранились все оставшиеся от графа вещи – портрет, парадный мундир, сабля и пистолеты, подаренные самим императором. Часть вещей я потом решила передать настоящему музею, но самые ценные награды остались в семье. Как умру, будет, что детям передать. И пусть что хотят, делают – продают или берегут для своих потомков. В вашей семье тоже вот так помнят Александра?
Мария Владимировна впервые заговорила о единокровном брате своего деда. Но Дарье нечего было ей рассказать. Она до всей этой истории с орденом мало интересовалась своими предками.
– Нет, музеев у нас дома не было. Но вот кого мы всегда очень почитали, так это моего отца. Он был военным. Воевал в Афгане, погиб в первую Чеченскую, – принялась рассказывать Лисневская. – Про людей иногда говорят – простодушный, добрый, простой. В моем понимании это синонимы. Папа был именно таким. Мне было всего четыре года, когда отца не стало, но я его хорошо запомнила. Он был человеком с открытой душой и чистыми промыслами. А ум таким людям дается от природы. Пока он был жив, у нас была дружная семья, а теперь каждый сам по себе, потеряно основное связующее нас звено. До недавнего времени я вообще не встречала подобных ему людей. А сейчас встретила…
Дарья замолчала, и Мария Викторовна поняла, что дальше она говорить об этом не намерена.
За беседой время летело незаметно. За окном весь день было серо и неприветливо, а сейчас и вовсе начало темнеть. Но Лисневская не спешила прощаться. Быть может, она больше никогда не увидит эту женщину и не узнает ничего нового о прошлом своего рода. В конце концов, для этого она и приехала во Францию. А еще не хотелось выходить в холодную промозглую серость. Здесь, у электрического камина, за приятной болтовней отогревалась душа.
– Хотите еще чаю? – оживилась хозяйка. – Только вот Поли пошла во двор, надо ее позвать, чтоб заварила и подала.
– Я сама схожу, не беспокойтесь, – улыбнулась Дарья.
– Тогда еще печенье прихватите, – крикнула ей вслед хозяйка.
Кухня находилась в левом крыле дома. Чтобы попасть в нее, следовало пройти по коридору, двери из которого вели в несколько комнат – библиотеку, кабинет и одну из гостевых спален.
Дверь в кабинет оказалась приоткрыта, и там явно происходило какое-то движение. Молодая женщина не стала заглядывать, но и в небольшом проеме было не трудно увидеть Николя. Он говорил по телефону на французском. Из его слов Дарья мало что поняла, единственное, что резануло слух – название автосалона, которым она раньше руководила, и адрес его местонахождения. В принципе, именно это и заставило ее прислушаться. Не может быть, чтобы Волговский там бывал! Хотя, он же как-то обмолвился, что ездил в Россию с целью вернуть орден… И наверняка он виделся там с кузеном… Странно. Почему Николя так и не ответил, когда именно состоялась его поездка?
Пока заваривала чай, Дарья думала об этом. И решила, что Мария Владимировна должна знать, когда внук ездил в Россию. Поэтому бросив все, поспешила в гостиную. Однако навстречу ей вышел Николя собственной персоной. Выглядел он не менее опешившим, чем она. Но взял себя в руки быстрее.
– Привет, беглянка. Куда запропастилась? Почему на звонки не отвечаешь?
– Некогда, – подчеркнуто холодно ответила Лисневская, скрестив руки на груди.
– Чай не по нраву я девице? Рожей не вышел? – паясничал Волговский. – Это потому что ты не знаешь, какой я романтик! Романтиков барышни любят. Тебе когда-нибудь читали стихи?
– О, нет, избавь меня от этого удовольствия!
Николя тут же принялся развязно декламировать:
– Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя: где же кружка? Сердцу будет веселей! 33
Что-то пошловатое и грубое было во всей этой ситуации, от чего вся прелесть общения с Марией Владимировной моментально развеялась.
– Пушкин сейчас в гробу перевернулся от такого исполнения, – равнодушно заметила Дарья.
Волговский перегородил ей дорогу.
– Не понравилось? Я могу еще Есенина прочесть:
Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.
Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?
– Неплохо знаешь русскую классику. Похвально, – перебив его, едко констатировала молодая женщина.
Признаться, Дарья была задетая смыслом, вложенным в стихотворение.
– Я хоть и паршивая овца в этом семействе, но образование получил достойное, – серьезно сказал Николя.
