Зашли в деревню. Прислушались. Вроде тихо. На другом конце, за оврагом, гудели голоса.
– Немцы, что ль? – И боец, который приблудил к ним в пути, сдвинул каску набок, освободил ухо, прислушался.
Голоса затихли.
– Тебе, Тульский, теперь везде немцы будут мерещиться, – засмеялся Курносов.
– Будут, точно, – согласился Тульский.
На самом деле у бойца было другая фамилия, имя и отчество. Но когда он вышел на них в лесу и рассказал о себе, всем запомнилось главное, что он – тульский. А они шли к Туле. Какая такая надежда появилась у них с приходом в отряд Тульского, никто не мог понять определённо, но каждый из них в себе надежду эту чувствовал. Чувствовал и таил, и она его согревала.
– И что, – переспросил его Гусёк, – из самой Тулы?
– Из самой. Из Заречья. Есть у нас в городе такой район, самый старинный. Живут там исконные туляки.
– Самоварники, – поддакнул Отяпов и подумал: «Вот бы сейчас кипяточку, покруче чтоб, да с сухариком…»
– Нет, я с улицы Штыковой. У нас на Кузнечной слободе живут в основном оружейники.
– И что, в самом деле есть такая улица – Штыковая? – удивился Гусёк.
– Есть. И Штыковая, и Курковая, и Ствольная, и Пороховая, и Дульная.
– Забавный вы, должно быть, народ – туляки, – покачал головой Отяпов, слушая новоприбывшего. – Вот дочапаем до твоей Тулы, приведём тебя к отцу и матери живым и невредимым. Так ты нас хотя бы покорми. А?
То, о чём не выдержал и сказал Отяпов, было частью их надежды.
Тульский задумался. Погодя сказал задумчиво:
– Мать щи с гусятиной по воскресеньям варит. А сегодня – какой день?
– Хреновый сегодня день…
Некоторое время шли молча.
Погодя Ванников, тоже приставший по дороге, вдруг сказал почти зло:
– Это ж почему только по воскресеньям?
– День такой, – сказал Тульский.
– Хороший, должно быть, город, эта ваша Тула. Самовары у вас самолучшие. Пряники – тоже знатные. Раз как-то пробовал. Понравился. Ружья вон тоже делаете.
– Какие у них пряники?! – снова возразил Ванников.
– Ты, Калуга, мне просто завидуешь. У вас в Подзавалье[19] хлеб с мякинами пекут.
– Да пошёл ты!..
Ванников лиховал – Калуга была занята немцами. А у него там, в Подзавалье, семья – жена и трое малых детей. Задумаешься. Отяпов стал приглядывать за Ванниковым – как бы чего ни натворил. В таком настроении человек сам не знает, на что его случай толкнёт.
Этот разговор у них случился в лесу. А теперь надо было думать о ночлеге и о еде. Об этом и думали. Зашли в деревню и вдруг спохватились: хорошо это или плохо? Не разведали. Может, в деревне немцы.
Гусёк вспоминал рукопашный бой. У него всё ещё тряслись руки, и часто тянуло живот, хотя там ничего уже не было. В дороге раз пять отставал от отряда и присаживался под кустом.
Отяпов наконец выбрал дом, куда надо было стучаться. Именно от него веяло свежевыпеченным хлебом. И он не ошибся.
– Здравствуйте, хозяюшка, – сказал он, когда за дверью заскреблись, и послышался вкрадчивый женский голос.
Женщина открыла и молча пропустила их в сенцы. Будто ждала.
– В хату не пойдём, – приказал Отяпов. – Располагаемся тут.
Он сразу сообразил: сенцы рубленые, тепло держат. Народу много, двенадцать душ, надышат быстро. К тому же есть вторая дверь во двор, а там – огороды, сад, риги на задах. Вроде и банька в кустах возле ручья. К ней тропинка. Всё это он присмотрел, когда выбирал дом.
Хозяйка сперва показалась старухой. Но потом, когда вышла с зажжённой лампой и прибранная, хоть и наспех, оказалась молодкой лет тридцати.
Тульский сразу заходил вокруг неё селезнем, забасил. И глаза у молодки заблестели. «Вот молодёжь, – подумал Отяпов, – и война им нипочём!»
– А может, в баньку сперва? – предложила хозяйка. – Кто у вас старший?
Все посмотрели на Отяпова.
Отяпов, правду сказать, уже уминал боками свежую пряную солому, сдержанно покашливал от её дразнящего хлебного духа и думал всем своим усталым и избитым телом только об одном – как бы поскорее залечь и ни о чём не думать. Даже есть расхотелось, так забирала усталость. Но узнав о том, что хозяйка в этот день топила баню и что баня ещё не выстужена, так и подпрыгнул.
– Давайте, давайте, мужички, – торопила их хозяйка. – А я пока поесть вам соберу. – А сама нет-нет да и посматривала на Тульского.
Эх, какая баня была у этой молодки! Видать, муж мастеровой этой бедовой бабёнке в жизни попался. И плотник, и печник. И парок ещё держался – будь-будь. Каменка стояла не залитой. Словно их ждала.
Вымылись. Словно паутину с себя сняли. И сразу вроде не так страшно жить стало. И Отяпов уже твёрдо знал, что доведёт свой отряд до Тулы.
Хозяйка расстаралась, накрыла стол. Варёная картошка, свойских хлебушек по хорошему ломтю на каждого брата, сало, солёные огурцы и грибочки. От солёных грибов так и веяло дубовой бочкой, прямо домом родным, так что плакать хотелось…
Праздник праздником, а часового Отяпов всё же выставил. Вынес ему угощение, даже от своей скибки крошку отломил, и приказал:
– Уснёшь – штыком заколю. Так и знай.
