Хозяйка принесла бутылку самогонки. Выпили. Смели всё со стола. Подчистую. И залегли. Отяпов, засыпая, слышал, как молодка шепталась с Тульским, как, вздохнув, повела его в хату… Эх, молодёжь…
Разбудил его Тульский. Он к утру заступил на пост, обошёл окрестность и всё разглядел. Сказал:
– Посмотри.
Только-только начало светать. Заря в октябре поздняя. Но такая же румяная, как в августе.
Отвёл шторку: напротив, за ручьём, немцы из хаты выходят, вдоль дороги строятся в две шеренги. С полсотни. Два ручных пулемёта, ротный миномёт. Два бронетранспортёра на полугусеничном ходу, тоже с пулемётами – на турелях. Целое войско.
– Когда ж они пришли? – спросил Отяпов и посмотрел на свою винтовку, несколько дней не чищенную и порыжевшую в некоторых местах от его бесхозяйственности.
– Хрен их знает. Варя сказала, что вечером их не было.
Варя… Вот тебе и Варя…
– Проспали, чёртовы дети…
Немцы между тем построились, провели перекличку, погрузились на бронетранспортёры и поехали по дороге навстречу встающему солнцу. Именно там была Тула.
Отяпов поднял людей, когда их и след простыл. Раньше поостерёгся – зашумят, поднимут гвалт со страха, и тогда пропали они. Против пулемётов…
«Больше в деревнях не останавливаемся», – твёрдо решил он для себя, когда шли уже лесом, вдоль дороги, на которой рокотал транспорт чужой армии. Транспорт двигался в том же направлении, что и они.
На шестой день, оголодавшие и измученные скитаниями по лесам и болотам, они вышли на большак, по которому двигался на восток санитарный обоз одной из дивизий 50-й армии.
Обозом командовала женщина с петлицами капитана медицинской службы.
Отяпов доложил о прибытии.
Она некоторое время устало смотрела на них. Потом спросила:
– Раненые есть?
– Нет.
– Больные?
– Все здоровые, товарищ капитан. Только сильно голодные и от усталости с ног валятся.
– Потерпите немного, – сказала она. – Скоро места на повозках освободятся.
Отяпов уже знал, что означали свободные места на санитарных повозках.
И действительно, не прошли и километра, санитары сняли троих умерших. Тут же, при дороге, закопали. Неглубоко. Разгребли снег, листву, заглубились в талый грунт на два штыка и – готовы могилы. Отяпов помогал санитарам. Не потому, что имел какую-то корысть, а просто так, по привычке что-то делать вместе со всеми. Чтобы не так душа ныла, думать не мешала. А думать ему теперь надо было за весь его отряд. Командир не командир, но что-то вроде старшего.
Место на освободившейся повозке ему досталось перед самой Тулой.
Возле шоссе зенитчики окапывали свои длинноствольные орудия.
– Такие, должно быть, любой танк насквозь прошивают, – сказал раненый, сидевший впереди. – А нас бросили с одними бутылками. Докинь до него бутылку…
– Так надо подпускать. Поближе. – Зашевелился и другой раненый, у которого была плотно забинтована голова и только для рта и носа были сделаны узкие продухи.
– Поближе, – огрызнулся сидевший впереди. – Ты вон подпустил…
– Я подпустил.
– И где твоё отделение?
Забинтованная голова ничего не ответила, только вздохнула.
Вечером они, все двенадцать душ, сидели за просторным столом в доме на Кузнецкой слободе в Заречье и, не веря своим глазам, ели наваристые щи с гусятиной.
До того Отяпову понравились эти тульские щи, что он про себя решил: вот вернусь с войны, обязательно гусей заведу. Если, конечно, живой останусь…
После еды завалились спать.
Но спали недолго. Прибежал сосед, четырнадцатилетний Гришка, который всё это время не отходил от Тульского, растолкал его и сказал, что комендантский патруль собирает окруженцев по всему городу. Заходят во все дома. Сгоняют куда-то к стадиону.
– Двоих расстреляли. Я сам видел. Патруль расстреливал. Вывели и шлёпнули. Видать, шпионы. Или дезертиры. – Гришка на одном дыхании выложил свою новость и внимательно смотрел на Тульского.
Отяпов сел и начал обуваться. Сапоги у него теперь были добрые. В таких ещё можно не один десяток километров отмахать. Хоть по грязи, хоть по снегу. Но, видать, идти далеко теперь не придётся. Зашевелились и другие.
Новость не радовала.
Начали обсуждать своё положение. А положение было не ахти каким весёлым.
В город они прошли мимо постов. Вёл их Тульский. И вот теперь они сидели и решали, что делать дальше. Кто-то предложил пойти в комендатуру или выйти и доложить о прибытии первому встречному патрулю.
– Ну-ну, – хмыкнул Ванников, всё видевший в чёрном цвете. – Далеко вас патрули не поведут. К ближайшей кирпичной стенке…
Выход неожиданно предложил Гришка:
– Вам надо идти к Рогожинскому посёлку. Там наши оборону строят. Заводские. И отец мой там, и братья. Я вас проведу.
– Мы не ополченцы, – робко возразил Гусёк. – Нам надо искать свою часть.
– Где она теперь, своя часть… – наконец сказал Отяпов.
Все замолчали. Отяпов стал для этих людей не только командиром, но и тем человеком, который может спасти, вытащить из смертной прорвы. А она теперь, та прорва, везде – справа и слева, спереди и сзади. Рассуждать можно всяко, но решение принимать должен самый мудрый и опытный.
– Надо идти к ополченцам. Там теперь передовая.
