Кто-то за спиной Ольги засмеялся.
— Это противоречит логике… — начал Шалимов. Но Астафьев его прервал.
— Это противоречит логики человека, но Семин не человек. Вспомните, как он себя ведет: первое убийство, дикое, неконтролируемое, на глазах многочисленных свидетелей. Потом он выходит из камеры, и чтобы делал другой человек? Он бы либо совсем перестал убивать, либо затаился до времени. Этот же в тот же вечер убивает того мужика на эстакаде. Ночью, когда никто этого не видел. Зверь учится. Потом эти два бомжа, тоже почти никто не видел, кроме того бомжа. Но он даже не запомнил лиц убийц. Потом Фокины, затем таджики, эта бомжиха в подвале. Практически все убийства бессмысленны. Они, эти его друзья, говорят, что ему нравилось убивать?
— Да, — Колодников кивнул головой, — он и их подсадил на этот крючок. Жук в первый раз, на эстакаде, говорят, блевал. Потом привык. Таджиков кромсал уже с удовольствием. Кол вообще горло одному из них перерезал.
— Кстати, тела этих таджиков нашли? — спросил Логунов.
— Да, но еще не поднимали, — ответил Шаврин. — Там они лежат, видно даже, но нужны болотные сапоги, и вообще, — он махнул рукой, — болото.
— А насчет этого, в эстакаде, как проверили? — настаивал подполковник.
Снова ответил Шаврин. И это «удовольствие» досталось ему.
— Да, только там вообще придется с ним помучиться. За три дня на этой жаре тело разбухло, вверх его не достанешь. Единственный выход — долбить блоки отбойным молотком и вынимать снизу.
— Жуть! — Ольга передернула плечами.
— Еще какая, — согласился Шаврин и сморщился. — Вонища там! Мухи, черви!
Логунов вернул разговор в первоначальное русло.
— Ну, расписал ты нам этого Семина красиво, не спорю. Так что же ты все-таки нам посоветуешь? — спросил Логунов Астафьева.
— Надо искать его тут. Оставить засаду у этой Нинки, посадить людей к нему в квартиру, и искать где у него была нычка.
— А ты думаешь, она у него была? — спросила Ольга.
— А как же. Логово есть у всех волчат. Лежка, где он будет в безопасности. Если его нет там сейчас, он придет к нему позже.
В это время сам Семин пробирался по руинам недостроенного хлебокомбината. Их было даже видно из окна третьего отделения милиции, но он не знал, что сейчас там решается его судьба. Это монументальное сооружение начали строить при социализме, да так и не достроили. Кирпичи, керамзит, часть плит, тех, что удалось отковырять без ущерба для здоровья, народ разобрал себе на память. Но, все равно, бетонные колонны и цеха стояли еще внушительным памятником человеческой расточительности. Семин знал это сооружение досконально, он вырос, играя на этих руинах. Но сейчас он попал сюда случайно, убегая с места последнего преступления. А потом зачастившие по улицам патрульные машины окончательно загнали его сюда, подальше от глаз людских.
Он пробирался по лабиринтам умершей стройки, раздумывая, остаться ему ночевать здесь, или поискать место получше, поукромней. Он знал эту стройку, но не любил ее. Тут все было слишком громадно, а он любил малые размеры, там, где можно было свернуться калачиком. В полумраке он увидел, как по дороге, в десяти метрах от стройки снова промчалась патрульная машина, и, недовольно скривился. Пришлось идти дальше, вглубь этого бетонного саркофага. Вскоре в нос ему ударил дым костра. Где-то рядом жгли дерево. Для кого-то это было просто дымом, но он знал, что может скрываться за этим. Семин оживился, и вскоре он действительно вышел на живой огонь. У костра сидел худощавый, заросший бородой мужик в старой, заношенной ковбойке, и азартно, как могут есть только голодные люди, выгребал из банки и забрасывал в рот тушенку. При этом его доставали комары, так что он той же ложкой отгонял их от лица, почесывал свежие укусы, а порой чесал волосы, где явно свирепствовали кровососущие уже другой породы.
— Приятного аппетита, — сказал Семин, присаживаясь у костра. Бомж засмеялся.
— С аппетитом у меня проблем нет, — заявил он, потом показал новенькому банку. — Будешь? Тебе оставить?
Семин хотел есть, но не до такой степени, чтобы из одной банки с бомжом. Этих изгоев времени он не любил, хотя частенько, по его бродяжьей натуре, Семе приходилось с ними общаться. С прошлой пятницы он вообще вывел формулу, что уничтожать бомжей это не только благо, но и его обязанность. За это все остальные должны были его даже благодарить, ведь он очищал мир от отбросов.
— Нет, не надо, — отказался он. — Как тебя зовут?
— Чача.
— Как?! — удивился Семин.
— Чача, — повторил бомж. — Грузинский виноградный самогон. Я как-то пробовал этот божественный напиток, он мне так понравился. Знаешь, пьешь его как обычную водку. Потом голова ясная, настроение как после бабы, а шевельнуться не можешь. Ноги отказывают в первую очередь, потом руки. Сильно мне эта штука понравилась.
После этого Чача откуда-то из-под задницы достал и кинул в сторону Семина еще одну банку тушенки. Тот благодарно кивнул, достал свою финку, и, вскрыв банку, начал есть мясо прямо ножом.
— Мне мать всегда говорила, что есть с ножа нельзя, злым будешь, — сказал Чача.
