как-то нелепо сваливающимися на тех,
кто уже лежал в земле
И было странно, что мы лишали их морального облика,
чувства какого-либо достоинства,
жизни –
и сами же их за это презирали
Там были и дети,
процентов 10-15, –
а куда их было девать? –
они-то и раздражали больше всего,
потому что ничего не могли понять и всё время рыдали
Матери прижимали их к себе,
умоляли замолчать,
но те ничего не соображали во всеобщем ужасе и смятении
Некоторые солдаты стреляли в них первыми:
настолько был невыносим этот плачь
К концу второго дня меры,
поначалу вызвавшие нескрываемое негодование среди солдат
и в связи с которыми им было разрешено пить,
приобрели остервенелый характер
и распространились на всех жителей,
независимо от их принадлежности и вины
По городку прошла волна террора длинною в ночь
Остановить её было уже нельзя
и на всё,
включая надругательства над совсем юными
и даже маленькими девочками,
приходилось закрывать глаза
Таким образом количество убитых к утру третьего дня
возросло ещё на несколько десятков человек
По моему распоряжению тела,
обнаруженные после ночного разгула –
всего около 35 человек, –
были сложены под куполом обветшалой приходской церкви,
двери заколочены,
а само здание подожжено на рассвете,
когда нам был отдан приказ об оставлении города
и присоединении к батальону,
выдвигавшемуся дальше на восток
Мы шли уставшие,
угрюмые,
не выспавшиеся
Шли молча
Вид небосвода,
низко нависающего над бескрайней
и как будто выцветшей равниной
непроницаемой и онемевшей тенью угнетал
Мысли были тяжёлыми,
мрачными
и не хотелось признавать реальности:
не хотелось смотреть на бредущих молодых солдат,
оставляющих за собой такие следы,
не хотелось думать о том,
кто из них и что натворил в эту ночь,
что им пришлось пережить за минувшие три дня
и какими камнями они выкладывали себе путь,
по которому сейчас направлялись…
И трудно было бороться с совестью,
постоянно напоминавшей о содеянном,
заставить её замолчать:
она была несговорчива,
она угнетала мысли,
и что-то внутри говорило вкрадчивым,
едва слышным голосом,
что за эту Варфоломеевскую ночь придётся поплатиться
А ведь впереди ждали долгие месяцы войны –
и для кого-то этот срок будет намного меньше, –
но и об этом не хотелось думать
Расстояние не знало предела,
а голос был неумолим,
подавляя с каждым шагом всё сильнее и сильнее:
ведь если не признаться себе сейчас,
то будешь вынужден нести это с собой
по пыльной дороге,
через эту проклятую равнину,
через войну,
через всю жизнь –
и всё-таки признаться потом
ЗАКАЖЕМ НАПОСЛЕДОК ПИЦЦУ?
Антон Павлович проснулся с двумя событиями:
рассветом
и болью в груди
Впрочем, первого он не заметил, благодаря второму
Боль была тупой, давящей и неожиданной
Событие – тоже
Ах да, события было три:
к первым двум присоединилось нарастающее чувство тревоги –
всегда неприятное чувство
К тому же, Антон Павлович оказался в затруднительное положении:
привыкший просыпаться уставшим и раздражительным
с первых мгновений попадания света в его мозг,
на этот раз
в придачу ко всему
его посетило еще и состояние растерянности,
вызванное тем, что,
отдышавшись от такого пробуждения,
он потянулся за телефоном и тут же остановился:
"А куда звонить?
В скорую,
которая приедет и увезет его в палату к незнакомым
и скорее всего неприятным,
нечистоплотным,
а того хуже –
беспокойным людям,
где помимо всего прочего,
прибавится чувство дискомфорта,
усиливающее и раздражительность и тревогу…"
Или…
Дело в том,
что у пробудившегося сегодня утром не было близких,
за исключением сына…
Но…
их взаимоотношения сложились таким образом,
что позвонить ему –
даже в минуту отчаяния –
Антон Павлович никак не мог,
иначе бы ему пришлось переступить
через все преграды принципов и гордого самомнения,
что он так тщательно возводил между собой и людьми
на протяжении десятилетий
За окном,
в пасмурном предосеннем утре,
под навесом застилающих сонное небо
раздувающихся серых облаков
проплывала маленькая,
едва уловимая человеческим глазом
воздушная капля,
покрытая прозрачной,
непроницаемой сферой,
слегка переливающейся оттенками отраженного в ней света
встречающихся объектов
Но Антон Павлович ничего этого не замечал
Он лежал с зажмуренными глазами,
погруженный в пустоту,
сосредоточенный на том,
что сдавило ему грудь
и не давало спокойно дышать
Мало-помалу боль отпустила,
в голове прояснилось,
и появились первые мысли
Интересно было то,
что эти мысли зазвучали сами по себе,
совершенно непроизвольно
и как будто независимо от самого их обладателя,
сделавшись тем самым для него очередным открытием этого утра
"Будешь ли еще, будешь ли еще?" –
носились они по комнате,
радостно покинув пределы головного мозга:
"Хотя вряд ли у тебя еще будет на это время"
Явственно слыша их хихиканье и издевательский тон,
Антон Павлович в недоумении сел на краю постели, думая про себя:
"Постоянные тревожные мысли со временем должны перерасти во что-то такое…
наверное… это всего лишь следствие на фоне приступа"
"Должны перерасти и уже это сделали" –
радостно поддержали его голоса
Озадаченный такими утренними событиями,
Антон Павлович провел ладонями по лицу
и ощутил сильную сухость во рту
