– Тут связь хреновая, – донесся до нее мужской голос, который она не сразу узнала. – Сейчас слышно?
– Слышно, – подтвердила Марьяна, усаживаясь с ногами на диванчике и заправляя за уши длинные пряди русых волос. – Чего тебе надо, сантехник, в такую рань? И почему с чужой мобилы?
– Да блин, тут такое дело… Помощь нужна. Кроме тебя, не к кому. Я свой «Самсунг» утопил со всеми контактами, а визитку твою медсестра у меня в кармане нашла.
– Погоди, погоди, – забеспокоилась Марьяна. – Какая медсестра? При чем тут медсестра? Ты что, загремел в больницу?
– Прикинь. Загремел. А Патрик всю ночь у них на КПП драл глотку. Пацаны там служат нормальные, взяли к себе на передержку, а он им устроил отдых от трудов. Приходили уже с утречка скандалить на сестринский пост, мне Зиночка доложила. А что – я? Ничего не могу в моей ситуации. А они психанут и вышвырнут. Мне без Патриция никак нельзя. Поможешь? Потому что продержать меня здесь могут до завтрева, а то и дольше.
– Ну конечно, какие вопросы. Что нужно? За собакой приехать? Отправлю кого-нибудь из ребят, заберут. Пристроим на сутки к нашим служебным, без проблем. Ты в какой клинике?
– Отличненько, – обрадовался Кожемяка. – Меня в 76-ю доставили, в нашем же районе. У них там несколько ворот, нужны южные. Отдадут вам моего песеля с радостью. Когда ждать-то? Я Зинульке скажу, чтобы охрану предупредила и успокоила.
Марианна, взглянув на часы, подумала, что можно бы дернуть Пастухова, он обернется быстро, но куда Сашка собаку пристроит на своем «Харлее»? К багажнику приторочит? Смешно. Придется вытаскивать Скоморохова, а ему из Мневников пилить час, если не больше.
На том и порешили, хотя Кожемяка был недоволен.
Не успела она вернуть трубку на подоконник, чтобы умыться перед звонком к Левке, как снова линию занял сантехник. Заговорил расстроенным голосом:
– Понимаешь, майор. Проблема есть. Не поедет ни с кем из чужих мой Патрик. Даже покусать может.
– То есть отбой? – с облегчением спросила она. – Решил к кому-то еще обратиться?
– Да не к кому! Не к кому совсем мне обращаться! – со злым отчаянием выкрикнул Кожемяка.
– Не истери, – велела Путято. – Так не бывает.
– Бывает, – убитым голосом проговорил он.
Не объяснять же сейчас этой Марианне, почему и отчего в его утонувшем смартфоне хранились только номера новых клиентов? И еще нескольких девчонок, которым он так и не перезвонил?
Нельзя ему старых дружбанов просить, хоть их номера он помнит наизусть. И к двоюродному Кольке тоже нельзя. С ним он вдрызг разругался, еще когда они с Надюхой жили. Из-за нее, из-за супруги, кстати, и поскандалил с родней. Не понравилось, как Колян распоряжаться начал: мотай, Надька, на кухню жратвы приготовь, что расселась, коровища. Грязь развела, неряха. Пыль повсюду, паутина по углам.
Не было никакой пыли! А хоть бы и была. Не твое собачье дело Надьку унижать подколами. Подрались, конечно. Надюха потом компресс ему к роже прикладывала и плакала. Говорит: «Дурень ты у меня, Толечка, и за что я тебя, дурного такого, люблю».
А потом он сам ее обидел. Подонок.
– Могла бы моя бывшая забрать, – сказал Кожемяка и с горечью добавил: – Только зачем ей это?
Марианна помолчала. Потом проговорила решительно:
– Анатолий. Это мысль. Звони ей, пусть заберет. Или она снова замуж вышла?
– Вроде бы нету у нее никого, – промямлил сантехник.
– Ну, и чего тупим? Звони! Вот я сейчас трубку положу, а ты набирай ее номер.
– Сама ты… тупишь! – взорвался Кожемяка. – Я же сказал, симку она поменяла. К мамке жить ушла. Их домашний я не помню.
– Ты ничего не говорил мне про симку! – рявкнула Марианна. – Адрес говори, запомню. Навязался на мою голову… Афоня. И причину, почему в больничку попал, озвучь. Думаю, твоей благоверной это будет интересно.
– Улица Академика Куропаткина, дом семь. Квартира девятнадцать. Надежда Кожемяка, если не поменяла, – повеселевшим голосом сказал сантехник. – С диагнозом тут такая тема… Придется по порядку рассказать. Зинуль, погоди чуток, а? Я покалякаю с другом и верну тебе, лады? Ну, спасибо, лапушка, ну ты золотко просто… Целую крепко.
– Ловелас, – проворчала Марианна, не вполне поняв своего отношения к статусу «друг». Может, польстил он ей, а может, и огорчил смутно-неожиданно.
Но когда начала слушать обстоятельный рассказ Кожемяки, вся неуместная рефлексия вылетела из головы.
Отпустив Патрика с поводка, Анатолий неторопливо прошел через двор, миновал детскую площадку, и собачью, и стадион. Патрик тявкнул в сторону песьего общества, подбежал к загородке поздороваться с приятелями, но потом радостно потрусил вслед хозяину.
Они вышли на извилистую дорожку, ведущую к парку с прудом. Расчет на живительное действие свежего вечернего воздуха не оправдался. Было душно, тяжко, давило на грудь и виски, слегка подташнивало. Этот факт Кожемяку озадачил, потому что не понравился. Рано ему по возрасту страдать от магнитных бурь и прочей погодной мутотени. Или не рано, а в самый раз?
