– Нет, я не понимаю, почему он сюда привёз, почему не в город?! Ну хотя бы в Калай-Хумб. Там все же врачи. Наверное, военный госпиталь есть. А эта старуха… Она же едва дышит. Её саму надо реанимировать, а туда же – лечить… И чем? О, господи, навозом!
Неожиданно Бахшанда сказала с непривычной мягкостью:
– Сердце понапрасну не надрывай, Вера-джон. Она хорошо лечит. К ней много людей даже из Калай-Хумба, из Дангары, отовсюду приезжают. Тамошние врачи не могут, а Хатти-момо умеет. И Зарину вылечит…
Вера вдруг взорвалась.
– Не притворяйся, что за неё волнуешься! – крикнула она яростно. – Я знаю, ты Зарину терпеть не можешь. Ты её ненавидишь. И это ты, ты сломала ей жизнь. Все беды начались с твоей идиотской затеи с замужеством…
Неукротимая Бахшанда против обыкновения промолчала. Должно быть, понимала, какими тягостными для близких путями изливается порой горе. Меня тоже переполняло желание проклинать Бога, судьбу и обвинять всех вокруг, но я укротил себя и терпеливо переносил страдание, ибо терпение – это тусклый факел, который освещает наши жизни.
Вера продолжала бушевать:
– Я не понимаю, не представляю, как можно жить по-вашему. Вы своих девушек замуж выдаёте – точно коров на случку гоните… И ты тоже, – она с ненавистью обернулась ко мне, – ветеринар! – последнее слово выкрикнула с презрением, как оскорбление.
Я принял укор с благодарностью – он был сродни тем жгучим лекарственным средствам, что оказывают, говоря языком медицины, отвлекающее воздействие и приглушают главную боль.
Вера прошагала к мехмонхоне, открыла дверь и скрылась внутри. Я войти не решился, хотя не видел разумного смысла в запрете Хатти-момо. В кишлаке говорят, она лечит не столько зельями, сколько джоду, колдовством, магией. В магию я, разумеется, не верю, но всё-таки не хотел рисковать…
Ночь промаялся, рано утром решил забыться в тяжёлой работе. Взял кетмень, лопату, поднялся к верхнему полю, которое Вера с детьми полностью расчистили от камней. Остался лишь вросший в землю обломок величиной с откормленного барана. Одному человеку с таким не справиться, разумнее было оставить лежать посредине поля. Так обычно и поступают. Я же взялся за бессмысленную работу – начал окапывать валун, чтобы впоследствии выкатить его из ямы, используя жерди как рычаги. Через какое-то время пришла Дильбар. Остановилась и молча наблюдала за моими усилиями.
– Что? – спросил я, не оборачиваясь.
– Наши мужики вернулись с пастбища, – сказала Дильбар. – Сказали, что Зухуршо мёртв. Они, наверное, его убили. Народ возле мечети собирается. Наверное, вам тоже нужно пойти…
Я продолжал копать. Она постояла немного и ушла. С удивительным равнодушием выслушал я сообщение о смерти Зухуршо, однако весть эта, подобно зерну, постепенно набухала в тёмных глубинах скорби, и вдруг проросла вспышкой мстительной радости. Одновременно пробудилось и любопытство. Меня охватило нетерпение, бросив лопату, я зашагал вниз.
Вошёл на задний двор, чтобы смыть пот и грязь, и вдруг услышал тихий шёпот:
– Джоруб, эй, Джоруб…
Ворота коровника были приоткрыты, я распахнул их и увидел Шокира. От неожиданности я расхохотался. Слышал, словно со стороны, свой злой смех, звучащий, как рыдания. Не в силах сдержаться, выплёскивал боль, тревогу, напряжение. Не понимал, смеюсь или плачу.
Внезапно умолк. Холодная ярость захлестнула сердце. Шагнул к нему, занёс кулак. Шокир съёжился. Но рука не подчинилась, дрожала от напряжения, застыла, не ударила. Ненависть во мне кипела, тело не повиновалось.
– Друг, не бей, – пролепетал Шокир. – Помоги…
Словно чары с меня снял этими словами. Рука опустилась, а разум одобрил, что не ударила слабого.
– Друг, – повторил Шокир, – друг, помоги.
Жалобная его просьба вдруг напомнила мне далёкие времена детства, а он, увидев, что я разжал кулак, быстро заговорил:
– Ты, Джоруб, наших людей знаешь. Горцы! Гордые, скупые, недобрые… Завидуют, злобствуют, что Зухуршо меня начальником над ними поставил. Теперь-то осмелеют. Зухуршо боялись, а на мне отыграются, свой подлый, жестокий нрав выкажут…
Гнев мой внезапно сменился любопытством. Я не сомневался, что Шокира ищут, спросил:
– Как же ты сюда-то сумел добраться?
Живёт он на той стороне реки, путь оттуда – через все селение.
– Бог спас, – сказал Шокир. – На вашей стороне, у вдовы Шашамо ночь провёл. Когда про Зухуршо услышал, то задами, верхней тропой к тебе прибежал.
Он расправил узкие плечи.
– Я знаю тебя, Джоруб. Знаю, какой ты человек. Не выдашь, убеждения не позволят. Ты даже ударить не смог – воспитание, как наручниками, сковало. И сердце мягкое, твёрдости в тебе нет. Жалостливый ты. Потому прятать меня будешь, из кишлака выведешь…
Говорил он снисходительно, но жалкой была его надменность. Я сказал:
– Плохой ты психолог. Спасать не стану, хотя и не выгоню. Сиди здесь, хоронись от людей. Лучше тебе с толпой мужиков встретиться, чем с Бахшандой или, пуще того, с Верой.
Он усмехнулся:
– Как-нибудь совладаю.
Обычно я не находчив на слова, но сердце подсказало, как ответить:
