А сам ухожу мыслями в Калай-Хумб. Планирую завтрашнюю командировку.
Исходные условия. Небольшой городок, зажатый между узким ущельем и рекой. На другом берегу – Афганистан. Пограничный пост на въезде. Большинство местных знают друг друга в лицо. Въеду в Калай-Хумб открыто и моментально отошлю водителя. Чтоб не пострадал заодно со мной.
Объект будет находиться в одном из трёх мест. Раз – дом родича или земляка, у которого он остановился. Пешком он не передвигается, в этом не сомневаюсь. Слишком важная шишка. Следовательно, автомобиль – это два. И штаб Народного фронта – три. Комендатуру погранотряда можно не считать. Ни в одном из этих мест не удастся ликвидировать объект, не подставившись. Пустить в ход снайперскую винтовку невозможно. Нет открытых пространств. Все тесно, все в куче, все на виду. Подорвать в автомобиле?
В любом случае, необходима подготовка. Минимум несколько дней. Ястребов поставил условие – срочно. Как можно скорее. Другое условие я поставил себе сам – не должен пострадать никто, кроме объекта. Это условие оставляет одну возможность: подойти к объекту и выстрелить в упор. Просто, надёжно и эффективно.
Неожиданно осознаю, что два часа назад, торгуясь с Ястребовым, ставил на кон не жизнь Горбатого, а свою собственную. Это честный обмен. Моя жизнь за жизнь Алёша.
Семнадцать ноль пять. Борт приземляется на площади в Ворухе. Жму руку Тарасу. Думаю: «Пообещал парню проставиться, а смогу ли?» Послужит ли смерть оправданием за то, что не выполнил обещанного? Покидаю вертушку, Ястребов выходит следом. Перекрикивая гул винта:
– Завтра убываю из Калай-Хумба. Сразу же приступай. Не тяни. Алёш может в любой момент сорваться с места.
Молча киваю. Он протягивает руку:
– Удачи.
Кричу в ответ:
– Если что, выставь ребятам водяру за меня.
Он кивает и лезет в кабину.
Отхожу в сторону и наблюдаю, как вертушка взлетает, переваливает через хребет Хазрати-Хасан и исчезает. Весёлый, лихой он парень, Ястребов. Но чужой. По сути, враг. Впрочем, если разобраться, мне все чужие. А я перед ними – перед Ястребовым и летуном – ещё и в долгу оказался. Медленно иду через площадь к дому муллы. Позади кто-то кричит:
– Даврон!
Оборачиваюсь. Гадо. Бежит вниз по дороге от дома Зухуршо к площади.
– Даврон, подожди!
Я, естественно, иду, как шёл. Догоняет, пристраивается рядом.
– Ты один прилетел… Зухуршо когда вернётся?
– Никогда.
Молчит. Начинает раздумчиво:
– Ты правильно поступил, Даврон. Наверное, думаешь, гневаюсь, обижаюсь… Нет, брат. Ты знаешь, как я тебя уважаю. Раз ты решил, значит…
Прерываю признания в братской дружбе:
– Ошибаешься. Я ни при чем. Деревенский мальчишка камнем его пришиб.
Обдумывает, меняет курс. Задумчиво:
– Народ его не любил. За что было уважать? Хотя и моей матушки сын, но отец-то – низкого происхождения. Как говорят, у кривого и тень кривая. Покойный Зухуршо – коммунистом был, райкомовцем, но высоко не поднялся. Простолюдином был, как простолюдин умер. Плохим человеком был.
Конкретно даёт понять, что сам он другой. Спорить не стану. Мужик, в целом, неплохой. Во всяком случае, упрекнуть его особо не в чем. Правда, рохля и старается постоянно быть в курсе происходящего. Следствие слабости, зависимости от тех, кто сильнее. Это он сейчас хает сводного братца, а прежде полностью ему подчинялся. Что теперь? Попытается встать на ноги?
Он поглядывает искоса.
– Скажи, Даврон, что делать собираешься?
Понятно. Беспокоится.
– Не волнуйся, – говорю, – на место Зухура не претендую. Завтра уеду. С концами. Останешься за хозяина.
Вздыхает:
– Знаю, ты в дорогу собрался, мне донесли. Я рассчитывал, скоро вернёшься, вместе работать начнём.
– А что, без меня никак?
Прижимает руку к сердцу:
– Брат, за тобой как за крепостной стеной: не обманешь, не подведёшь.
Выходит, я ошибся. Самостоятельности он боится. Ищет, к кому бы опять прилепиться.
– Сочувствую, – говорю. – Придётся другую стену искать.
Соблазняет:
– Урожай соберём, прибыль поделим, богатым человеком станешь. Вот и уедешь, если не передумаешь.
– Плохо меня знаешь, – говорю, – если мечтаешь богатством соблазнить.
Улыбается почти снисходительно:
– Э, брат, я знаю. В каждом шелковичном коконе червяк живёт.
Философ, мать его. Психолог.
– А-а-а-а, – говорю, – вот на что полагаешься…
Он поправляет:
– Не полагаюсь, рассчитываю. Только нитки надо долго разматывать.
Нормально, а?
– Не ошибись, – предостерегаю. – Размотаешь, а внутри не червяк, а змей. С крыльями. Дракон.
Он, умоляюще:
– Хай, пусть будет дракон… Ладно, не хочешь остаться, задержись, пожалуйста, на неделю-другую. Как брата прошу. Когда Гург с пастбища вернётся, обязательно война между его людьми и твоими начнётся. Кроме тебя никто не справится. Порядок наведёшь и уедешь. Да? Куда тебе спешить?
– Оставлю Комсомола старшим. Не хуже меня справится.
– Ну, хоть несколько дней…
– Нет, не проси.
Забегает вперёд, преграждает путь. Останавливаюсь. Он:
– Даврон, у тебя забот не будет, я все подготовил. Когда в Калай-Хумб подарки возил, с Алёшем договорился. Он мне сам предложил: «Ты выращивай, – сказал, – я сам покупателей найду…»
