Потянулись долгие ночные часы. Изматывающая борьба никак не прекращалась. Трава вокруг была уже вытоптана, землю изрыли в прах стальные когти. Неумолчный поток бушевал и плевался клочьями пены. Лунный баркас легко уплывал вдаль.
Люди выдыхались на глазах. Безжалостный враг, похоже, решил загнать обоих до смерти. Вот эрт неудачно замахнулся, дубинка ударила в землю и переломилась у самой рукояти.
— Все кончено, беги! — закричал он, с трудом удерживаясь на ногах.
Чудовище взревело и двинулось на Сианада. Озаренная внезапной догадкой, Имриен замахнулась драным ботинком и швырнула его в глаз черного великана. Диреас зашатался.
В это мгновение предрассветный ветер взъерошил крону поваленного дерева, и невдалеке подала голос первая сорока. Чудовище застыло на месте.
Жизнерадостное стрекотание возвестило о наступлении утра. Тьма на востоке побледнела до размытой синевы. Единственная рука Диреаса безвольно повисла.
Услыхав третью сороку, существо напоследок замахнулось на ослабевшего смертного. Дубина просвистела в воздухе и опустилась на ребра эрта.
Когда эрт очнулся, Имриен дала ему речной воды. Тот приподнялся на локте, сделал пару глотков и со вздохом откинулся на траву.
— Точно доброго эля попробовал! Славная водица, только чудная: старыми башмаками пахнет.
Девушка пожала плечами. Она и принесла пить в его ботинке — а в чем же еще? Бурдюк находился в ранце, который пропал вместе с остатками еды, кремнем и кресалом; собственной обуви Имриен лишилась. Вещей у путников больше не было, оружия тоже…
— Батюшки мои, карта!
Сианад полез в карман и тут же застонал:
— А-ах, словно раскаленным ножом внутри ворочают! Знатно он меня — счастье, коли все ребра целы!
Девушка достала карту, показала ему и спрятала обратно. Эрт успокоился и заснул. Имриен отправилась купаться.
В отличие от другого берега этот полого спускался к самой реке. Имриен прополоскала свою одежду и разложила на траве сушиться. В воду входить не рискнула: уж очень грозно бурлил стремительный поток! Девушка поступила иначе — держась за длинную ветку, склонилась над волнами и зачерпнула полный башмак: обувь Сианада пригодилась и тут. Ледяные струйки обожгли плечи и спину. Имриен осторожно поливала себя, стуча зубами от холода.
Что там говорила старуха Гретхет?
Вдоволь налюбовавшись, Имриен надела тунику не отжимая и вернулась караулить спящего.
Сианад стонал и метался в забытьи. Когда солнце преодолело половину небесного пути к зениту, эрт разлепил веки, огляделся и с усилием встал.
— Где это мы? А, земля куинокко. Добрые места, путешествовать по ним — одно удовольствие… Интересно, с какой стати мой башмак чавкает и хлюпает, точно я водяной?
Путники вооружились эвкалиптовыми посохами и отправились дальше, вверх по течению, к голому утесу, что возносился до самых облаков.
Картина неба поминутно менялась. Будто кисть невидимого живописца, вечно недовольного собой, уничтожала и создавала вновь ледяные горы, сады цветущих яблонь, белопенные леса, молочные реки и туманные озера. Вокруг расстилались целые акры лугов, над которыми подобно редким дозорным башням возвышались лавровые деревья и жакаранды, усыпанные цветами. Вольный свежий ветер благоухал пьянящими ароматами, оживляя и веселя сердце не хуже кисловато-сладкого сидра из зеленых яблок. Путники почти не отдыхали. Сианад хранил молчание. Имриен не услышала от него ни жалобы, хотя было ясно, что он смертельно устал и страдает от голода. На каждом привале девушка поила эрта и заботилась о нем, как могла.
Ночевать пришлось под большим деревом. Трудно было и вообразить, что за ужасы принесет с собой тьма. Имриен боялась вздремнуть даже на минуту, но пелена забытья то и дело неумолимо обволакивала сознание девушки. Один раз лунный луч превратился в серебристого коня, прекрасного, как светлый сон; вот только снов Имриен никогда не видела. Больше в эту ночь к людям никто не приближался.
