– Точно, Шахматово. Я начинаю искать, что в те же годы могло быть издано о Шахматове. И ничего не нахожу. Проглядываю все еще раз. И обнаруживаю, что кто-то из моих предшественников просто ошибся, описался, заполняя каталожные карточки – написал “Ш
– Странно, как все замыкается на довольно ничтожной, давно забытой книге, – сказал я.
– Не замыкается, а отворяется через нее, – поправила меня Татьяна. – Она оказалась на пересечении мощнейших силовых линий, вот в чем дело. Сама по себе она может ничего не значить, но точка пересечения, на которую она указывает, значит очень много. А может быть, все дело в том, что именно через это произведение дошли до многих русских читателей, минуя цензурные препоны, те идеи Юнга, которые уже были известны “посвященным” и на которые, в числе прочих, и Новиков опирался, в своей просветительской деятельности. И пусть эти идеи были изложены вяло, косноязычно, многословно и уродливо – заряд, содержащийся в них, все равно сработал…
– Идеи Юнга, идеи Новикова… – пробормотал я. – Погодите, но, если сложить все вместе, да еще припомнить символику масонов и розенкрейцеров, а “розенкрейцер” и переводится как “приверженец, рыцарь креста из роз”, то все указывает на “Розу и Крест” Блока? Получается, вам сигналили со всех сторон, что в “Розе и кресте” Блока кроется разгадка тайны исчезнувшей библиотеки? Вы это хотите сказать?
Она не успела ответить, потому что ворон, до того, казалось, совсем задремавший на руке Татьяны, вдруг встрепенулся и крикнул:
– Р-розенкр-райнц!
С безупречным, надо сказать, немецким произношением.
Мы помолчали, пока эхо вороньего крика, с минуту-другую отдававшееся под сводами хранилища, совсем не угасло, а потом Татьяна проговорила, глядя куда-то вдаль, словно мимо меня и забыв обо мне:
– Да… Если помните, в самом конце у Блока появляется образ “креста над вьюгой”. Вот к этому “кресту над вьюгой” все и сводилось. И то, что Бертрана тянет к “рыцарю северных стран”, Гаэтану, и то, что сюжет “Розы и креста” непосредственно связан с разгромом секты альбигойцев, которых многие считают одним из ответвлений розенкрейцеров и масонов, а то и предтечами масонов, передавшими масонам свои тайные знания, когда их стали выдавливать, сжигать на кострах, вырезать поголовно целыми городами и селами, не щадя ни женщин, ни грудных детей. Блок ведь цитирует слова папского легата, которого рыцари спросили, кого убивать, когда они возьмут альбигойский город Безье: “Режьте всех. Господь сумеет отличить своих от чужих.” Но и если отбросить все взаимопереплетенные намеки на нечто тайное, которое Блок имеет в виду, всю сложную символику и исторические отсылки… Надо просто вжиться в этот образ, “крест над вьюгой”, зримо представить его, ощутить. Просто увидеть, и все… Меня этот образ преследовал – именно как образ, ничего более, он вставал передо мной, упругий ритм слов рисовал его, словно кисть живописца, и все сильнее было внутреннее ощущение, что за этим образом и кроется окончательная разгадка…
И она стала декламировать, медленно и размеренно, тем “пустым” голосом, которым сам Блок любил читать стихи, предоставляя слушателям окрашивать в различные эмоции четко доходящие до них слова (кто слышал немногие сохранившиеся записи Блока, тот живо вспомнит и представит):
“Всюду беда и утраты,
Что тебя ждет впереди?
Ставь же свой парус косматый,
Меть свои крепкие латы
Знаком креста на груди”.
Странная песня о море
И о кресте, горящем над вьюгой…
…Слышу я, слышу,
Волны бушуют,
Ревет океан,
Крест горит над вьюгой,
Зовет тебя в снежную ночь!
Она резко оборвала чтение, потом сказала – все так же на меня не глядя:
– Вот так и я пошла в конце концов в эту снежную ночь!..
ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (3)
15 июля.
…Итак, завтра этот писатель приезжает. А мы за прошедшие дни такие горы в библиотеке перелопатили, просто ух! При этом, нам еще приходилось и, что называется, “следы заметать” – вести себя так, чтобы тетка Тася не поняла, что мы ищем и на что мы нацелены. Откуда мы знаем, что вокруг нас происходит? Вдруг тетке резко не понравилось бы, что мы суем нос в ее дела и пытаемся разобраться в происхождении ворона, и она начала бы нам мешать? Да и с самим Артуром надо было соблюдать осторожность. Мы уже поняли, что ему палец в рот (то есть, в клюв) не клади. Вот у нас постоянно и лежали на столах разные посторонние книжки, которыми мы прикрывали те, которые были нам действительно интересны.
