Омар, чтобы ее прокормить, объявил через соседей, что лечит больных на дому. Сперва недоверчиво, робко, затем, распознав действительно дельного лекаря, охотней, смелей,- потянулись хворые к нему со всех сторон. Лечил он их, в основном, отваром из редких растений и мазями, приготовленными из тех же целебных трав. И, конечно, ячменной водкой:
- Обожглась? Ах, бедняжка! Сделай примочку из ячменной водки.
- В желудке боль? Примочку из ячменной водки. Ну, а ты чем страдаешь?
- Судорогами в ногах.
- Поставь их в ячменную водку.
И так далее:
- Лихорадка? Ячменную водку...
- Кашель? Ячменную водку...
- Горячка? Ячменную водку...
И вылечивал их! Они, довольные, хорошо платили.
Но все равно денег всегда не хватало.
- Какое чудесное платье у жены шейха Али ибн Ахмеда аль-Мохамеда,- когда у меня будет такое? Не будет завтра к утру - я умру; сколько стоит жемчужное ожерелье, и за что ты меня любишь; у соседки Зохре нос как скалка, она катает им тесто; правда ли, милый, что земля держится на роге быка, а бык на рыбе, а рыба на воде, а вода на воздухе, а воздух на влажности, а на влажности обрывается знание знающих? Конечно, правда, ведь так указано в коране, и за что ты меня любишь...
Она душу ему истерзала!
Видно, ей кто-то внушил (не старуха ли Айше?) - чтоб не надоесть мужчине очень скоро, следует как можно чаще быть другой, неожиданной, новой, или просто уж нрав у нее был такой безалаберный, вздорный,- но Ферузэ то и дело оглушала беднягу Омара какой-нибудь внезапной, из рук вон глупой выходкой.
Он никогда не мог узнать наперед, что она выкинет в следующий миг. То хохочет, то плачет. То у нее праздничный вид, то похоронный. Причем все беспричинно. И вполне преуспев в своих неусыпных стараниях, она надоела ему смертельно уже на третий день.
- Почему у торговца шелками Музафара аль-Мустафы целая конюшня красивых лошадей для выезда, а у тебя нету даже осла, а еще - поэт; у него даже дворничиха каждый день меняет платье; будь хоть базарным носильщиком, но человеком порядочным; как, милый, зовут тех двух ангелов, что бьют покойника, как его погребут, горящими палками? Ох, как страшно...
И впрямь - орудие сатаны!
- Что ты все чертишь, кому и зачем это нужно, ох, как хочется есть; брось свои паршивые бумажки, свари мне плову, что ты все пишешь, сколько денег за это дадут, может, нисколько, а еще - поэт; почему ты опять пьешь свою ячменную водку проклятую, оставь сейчас же, а то уйду, и за что ты меня не любишь...
- Не мешай,- усмехался Омар снисходительно.
- Милый, ведь ты сейчас ничего не делаешь, не пишешь?
- Не пишу - значит думаю.
- Разве нужен досуг, чтобы думать?
- Нужен. Досуг длиною в жизнь. И еще хоть немного ума, конечно.
"Это моя последняя любовь",- думал он с горечью.
***
Теперь в калитку стучали так часто, что Омар не удивился, когда, постучав в свою очередь, перед ним возник небольшого роста плотный старик. Хворый? Нет, не похож на хворого. Крепкий, румяный. Правда, бос, и халат у него рваный, но от таких недугов нет у Омара средств.
- Чем могу служить?
- Старуха болеет.- У старика забегали глаза, будто он хочет скрыть, что сам повинен в ее болезни.
- Почему же ты ее не привел?
- Не может ходить,- юркнул глазами старик.
- Тогда посиди, подожди. Отпущу других больных, пойду смотреть твою старуху.
- Ее не надо смотреть.- Старик вздохнул, опустил глаза к земле.- Не о ней речь.
- О ком же?
- Сын... нас покинул. Вот нынешние дети! Ушел три года назад в проклятый Балх, с тех пор и глаз не кажет.
Слышно, деньги у него завелись. Написал бы ты ему письмо от меня, а? Балх, караван-сарай у Нишапурских ворот. Мустафе аль-Мансуру, башмачнику. Такое письмо, чтоб до слез... чтоб, его прочитав, он бросил все, подхватился - и скорей домой, в Нишапур. И чтоб денег привез. Мол, мать умирает, истосковавшись, хочет сына увидеть в последний раз. Отец, мол, бедствует, нужда заела. Напишешь? Я заплачу. Чтоб - до слез! Ведь ты поэт.
- Напишу.- Омар, осмотрев и выпроводив больных, взял бумагу, чернильницу, тростниковое перо. Ферузэ, накинув чадру, порхала поблизости. Постарался Омар! Сам чуть не рыдал, читая письмо старику. Очень чувствительно получилось.
- Отошлю с караваном,- всхлипывал старик, одной рукой пряча письмо за пазуху, другой отирая слезы.- Эх, бедность.
Он развязал узелок, долго перебирал медяки, со вздохом выудил серебряную монету.
- Один дирхем могу дать. Больше нет. Хватит?
- Не надо,- покачал головой Омар.- Я не возьму твои дирхем. Лучше старухе своей купи что-нибудь повкуснее.
При этих его словах Ферузэ, возившаяся у очага в летней кухне, с яростным звоном уронила медный черпак в чугунный котел.
- Благослови тебя господь! - Старик, довольно юркнув светло-карими глазами, живо убрал узелок с монетами.- Я пойду.
- Приедет сын - приходите в гости,- проводил его Омар.
- Почему ты не взял с него деньги? - Ферузэ сорвала чадру, скомкала, швырнула в сторону.- Ишь, какой богатей! По дирхему каждому дарить.
- Это его последний дирхем,- сказал Омар примирительно.
- А мне что за дело до этого?! - взвизгнула Ферузэ.
- Старуха у него хворает,- пробормотал испуганный Омар.
