Эшшу знал, зачем жрица поёт. Песенка была опаснее ножа. Она делала человека мягким, податливым, неосторожным, смиряла волю. Что говорил Ташур? Надо читать про себя стихи. Чтобы один ритм мешал другому.
Как и всякий шаути, Эшшу знал наизусть много стихотворных строк, их ещё в гнезде читали малышам учителя. И сейчас юноша мысленно призвал на помощь любимую «Песнь о Гиу-Та». Как там?.. «В час его рожденья море бушевало... Волны разбивались с грохотом о скалы... Волны...»
Знакомые строки ускользали, как рыбки, не давали себя поймать.
Напев негромко подхватили все высшие. Мелодия окутывала Эшшу, как мягкая сеть.
«Неужели и Ташур поёт? Море бушевало... о скалы... волны...»
– Мальчик, – вплёлся в песню вкрадчивый голос жрицы, – что ты успел прочесть – там, в Запретных пещерах?
Язык ответил раньше, чем мозг придумал ответ:
– Я читал про Доверенное Сокровище. Про клятву, которую жрецы дали Огненному Алонкею.
– Тебе было интересно?
– Да. Очень.
– Что ещё ты прочёл?
Эшшу незаметно вонзил ногти правой руки в пальцы левой. Боль прояснила разум.
– Ничего.
– Кому ты рассказал о своей находке? И о прочитанном?
– Никому.
«Я не сказал непоправимого. Я не погубил учителя... Этот снерк на стене, как он скалится! Будто сейчас прыгнет ей на голову...»
– Мальчик, очнись! – позвал голос Сайу.
Эшшу встрепенулся, захлопал глазами. Он почти не притворялся.
– Выйди в коридор, подожди там, – ровно сказал Супруг Змеи. – Мы позовём тебя, когда примем решение.
Юноша покинул пещеру. Он чувствовал себя вымотанным, опустошённым.
В коридоре у стены сидел Решги. Прислонился к стене и, казалось, дремал, хотя наверняка был настороже.
Эшшу тоже сел у стены, ближе к входу в пещеру. Закрыл глаза и обратился в слух. Им овладело холодное, отстранённое любопытство: убьют его или нет?
Высшие совещались тихо. Из пещеры долетело лишь несколько фраз. Сначала – испуганный вскрик учителя: «Ему же только семнадцать кругов! Мальчишка же!» Эти слова не растрогали Эшшу. Он почти равнодушно подумал: «Убьют».
Потом Сайу разгорячилась так, что повысила голос: «Да ладно вам! Я про это Доверенное Сокровище ещё в ученицах от младших жрецов слышала! И про рыжего алонкея. Тоже мне тайна!» Ей кто-то тихо возразил. Сайу возмутилась: «Да какая разница! Кому теперь нужны эти подробности, раз шкатулку в войну потеряли?»
Кажется, ей кто-то сделал замечание. Она заговорила тише. И больше уже ничего не слышно было – до мгновения, когда Супруг Змеи возвысил голос:
– Эшшу, войди!
Эшшу вернулся к костру и очень спокойно выслушал, что ему предстоит покинуть не только Змеиный остров, но и Ойшои.
По приказанию Супруга Змеи юноша снял жреческую налобную повязку и бросил в огонь. Глядя, как корчится в огне и рассыпается пеплом змеиная кожа, Эшшу думал, что и внутри у него всё превратилось в пепел.
* * *
Сразу покинуть Змеиный остров Эшшу не смог: пока он сидел в колодце и ждал решения своей участи, подошёл сезон штормов.
Бывший младший жрец почти не выходил из крохотной пещерки, которую ему отвели как гостю острова. Да, теперь он был гостем, и обращение с ним было вежливым и отстранённым.
Ел он вместе со всеми, за длинным столом, но никто не заводил с ним беседы. Шутки, смех, дружеские подначки, которыми обменивались молодые жрецы и жрицы, обтекали чужака, не касались его. Если он сам пытался с кем-то заговорить, ему отвечали учтиво и кратко. И он прекратил навязывать жрецам разговор.
Сначала Эшшу пытался делать обычную ежедневную работу, но ему ровно, приветливо объяснили, что гость не должен утруждаться.
Сунуться в хранилище рукописей, где он прежде любил проводить время, Эшшу даже не пробовал. Он знал порядки. Если чужак хотел ознакомиться с каким-нибудь научным трудом или поэмой, он должен был получить дозволение Супруга Змеи, и только после этого из хранилища гостю выносили обожжённые глиняные таблички, испещрённые значками, или более поздние тексты на писчей ткани.
Эшшу, разумеется, не просил ни о чём. Целыми днями лежал он на груде сухих водорослей и смотрел в потолок, на котором шевелились отсветы дрожащего пламени светильника.
Можно было представить себе, что он снова стал безымянным малышом, что он снова на Ойшои, что сейчас тётушка За́ри даст ему миску рыбной похлёбки и погладит по волосам доброй жёсткой рукой.
Как любил он когда-то сезоны штормов! Остров пустел, шаутис уходили в пещеры. Там заранее был сложен запас угля, по стенам развешаны связки вяленой рыбы, гирлянды лука, стояли бочонки с копчёной гусятиной, залитой жиром, и мешки батата. На полу лежали матрацы, набитые сухими водорослями.
Сезон штормов был отдыхом от тяжёлой работы в поле и в шахте. Конечно, никто не сидел сложа руки, это же скучно! Взрослые плели сети, шили, занимались резьбой по кости и мягкому камню. Остров Ойшои славился искусными резчиками. Не только торговцы охотно скупали поделки островитян – даже алонкеи, надменные хозяева морских просторов, соглашались брать изделия шаутис в счёт дани...
Взрослые делали лёгкую, приятную работу, а дети учились... слушали сказки и предания... пели песни... играли в «три цвета» и другие игры...