Я маршировал к столовой по тропе войны. Каждый мускул моего тела был готов к убийству, и мне потребовалось бы чудо самообладания, чтобы этого не произошло. Я должен был сыграть правильно. Я не мог допустить, чтобы кто-то узнал то, что знал я. Что я слышал, как Первый дрался с Наблюдателями, и прибежал. Я должен был дежурить возле душевых, но Начальница переставила нас местами. Если бы я спустился вниз на несколько минут раньше, я мог бы все предотвратить. Если бы я застал их на месте преступления, у меня был бы повод наказать их как угодно и отправить всех в яму. Вместо этого я опоздал, и поклялся никогда больше не опаздывать.
Я ворвался в столовую, затем замедлил шаг, делая вдох, чтобы унять сердцебиение. Я был охотником. Хищником, который знал, как преследовать свою добычу. И ничто в моем внешнем облике не выдаст плана, который я вынашивал внутри. Ни одна трещинка не позволит никому увидеть, как сильно я переживал из-за того, что Двенадцать чуть не изнасиловали. Это был самый отвратительный поступок, который только может совершить фейри. И я сделал своей личной миссией обеспечить всем, кто подходит под это описание, один плачевный гребаный опыт.
Я вошел в Столовую на третьем уровне и осмотрел заключенных, сидящих за ужином по всему помещению. Мой взгляд зацепился за Наблюдателей, сидящих вместе за столом, и я неторопливо зашагал по залу, чтобы встать достаточно близко, и подслушать их разговор. Густард нарезал кусок мяса на тарелке тонкими движениями ножа и вилки, прислушиваясь к хихиканью своих союзников-полудурков.
Большинство из них ругались и проклинали Шэдоубрука, и, хотя номер Один был чертовым засранцем с девчачьей копной светлых волос, мне приходилось тихо признавать, что я был рад, что он нашел Двенадцать до того, как случилось что-нибудь похуже.
— Если бы вы все придержали ее раньше, я мог бы оприходовать ее быстрее, — сказал мудак Дракон, Двухсотый, и мои руки сжались в кулаки. В носу у него было два окровавленных платка, и я был рад, что никто из охранников не вылечил его. Особенно я был доволен тем, что никто не собирался лечить в ближайшее время. Я собирался в этом убедиться.
— У тебя еще будет шанс, Кристофер, — промурлыкала Сорок Седьмая, ее глаза сияли, словно она восхищалась этим козлом за то, что он наложил свои грязные, никчемные руки на Двенадцать.
— Бойцов всегда приходится ломать дольше, но как только я оказываюсь внутри них, они учатся склоняться перед силой настоящего фейри.
Я заскрежетал зубами так громко, что несколько секунд я не мог ничего слышать. На меня опустилась холодная тьма. Такая, которая предшествует охоте. Но такое психическое состояние могло закончиться чьей-нибудь смертью. А я должен был разыграть карты правильно.
Двухсотый поднялся со своего места и направился к столу Пегасов, которые сидели вместе и разглядывали свою еду. Я двинулся за ним медленным шагом, пока он выхватывал у Пегасов стаканчики с фруктами и пудинги, а они трусили под его напором. Когда он поставил на поднос стакан апельсинового сока, я подошел к нему сзади, достаточно близко, чтобы почувствовать на нем запах Двенадцать. Темнота усиливалась, пока я не превратился в животное в теле человека. Мои клыки выдвинулись и укололи язык так, что моя собственная кровь полилась мне в рот.
Двухсотый резко повернулся со своей горой груза, и я устоял на ногах, когда поднос врезался в мою грудь, а сок опрокинулся, проливаясь на мою форму вместе с несколькими пудингами, которые раскрылись, оставляя шоколадные пятна на моей рубашке.
— Двести! — рявкнул я, выхватывая дубинку и ударяя ею по задней части коленей. Он рухнул как чертова гора, его лицо исказилось в замешательстве, когда он упал на пол. Я с рычанием направил дубинку на его мясистое лицо. — Воруешь еду у других заключенных, да? А швыряние еды в офицера… это нарушение.
— Что — нет! Я не воровал, они сами подарили, не так ли? — обратился он к Пегасам.
Все они мгновенно закивали, но я проигнорировал их, рыча на Дракона подо мной.
— И я не швырял еду, это был несчастный случай, — пробурчал он, и я был рад, что он чуть не описался.
— Ты сомневаешься в моем гребаном здравомыслии, Двухсотый?! — прорычал я, привлекая внимание всего зала.
— Нет, сэр! — задыхался он.
— Я видел, как ты украл еду, и, если ты не признаешься, может быть, доктор Квентин сможет вытащить из тебя правду, — прорычал я, хватая его воротник в кулак и поднимая над землей.
— Стойте, — замялся он, приобретая довольно зеленый оттенок. — Вы отправляете меня на допрос?
— Туда идут лжецы, Двухсотый. Ты знаешь правила, — я подтолкнул его, и, клянусь, парня передернуло.
Улыбка заиграла на моих щеках, но я не позволил ей проявиться, выводя его из комнаты и направляясь вниз по лестнице на девятый уровень. Меня переполняло чувство удовлетворения, пока я тащил его за дверь в изолятор и по коридору к комнате Квентина. Мое сердце гулко стучало в груди, когда я постучал в дверь, а Двухсотый трясся рядом, как ребенок, а не фейри.
