Из-за угла улицы почти тотчас вылетела коляска, запряженная парой круглых лохматых лошадок. Правил ими рослый, красивый негр с непокрытой головой. Это был Агюйяр, соратник и товарищ Гарибальди еще по сражениям в Америке. В коляске ехал человек в широком белом плаще и круглой венгерской шапочке. Шапочку эту он надвинул на самый лоб и сидел ссутулясь, как будто старался стать меньше ростом или вовсе спрятаться: Гарибальди терпеть не мог никаких оваций, и то, что сейчас за ним бежала восторженная пестрая и кричащая толпа; что вверх подкидывались шляпы и платки, ужасно его стесняло. Едва коляска остановилась у калитки, Гарибальди поспешно выпрыгнул и бросился в сад. За ним последовала, смешно переваливаясь, приземистая криволапая такса: одна из ее лап была прострелена еще в сражении при Сан-Антонио, когда она со своим хозяином была в Америке.
— Бежим, Герелло, бежим, дружище, покуда нас не окружили! — повторял Гарибальди, но собака и без того не отставала от хозяина.
Профессор Претори горячо обнял своего гостя.
— Еле прорвался к тебе, Чезаре, — пожаловался Гарибальди. — Стоило мне показаться на улице, тотчас же собралась толпа народа.
— И, наверное, как всегда, устраивали овации, хотели выпрячь лошадей и сами везти генерала, хотели на память разорвать на кусочки его плащ, вмешался Датто, явно желая польстить Гарибальди.
Тот мельком глянул на него и повернулся к улице.
— Бедный Агюйяр остался им в добычу.
В самом деле, за неимением самого героя толпа за оградой атаковала негра. Он сидел на своих козлах, окруженный, точно морским приливом, густой массой народа. Его теребили, о чем-то расспрашивали, что-то кричали — Агюйяр был невозмутим.
Александр жадно разглядывал Гарибальди. Раньше, когда ему случалось думать об итальянском герое, он воображал его высоким и плотным, черноволосым и длиннобородым — каким-то романтическим итальянским разбойником, который, по слухам, одинаково умело поет под гитару романсы своего сочинения и расправляется с неприятелем.
Сейчас он видел перед собой крепко сбитого, очень широкого в плечах человека со спокойными, непринужденными манерами и удивительно красивым правильным лицом, обрамленным шелковистой бородой и длинными волосами золотистого отлива. Серо-синие грозно-ласковые глаза его смотрели на людей так, как будто сразу схватывали все их внутреннее существо. Никакой порывистости, нервозности, эффектных жестов: Гарибальди был предельно прост и естествен во всем, что делал и говорил.
«Как права „Ангел-Воитель“, — думал Александр, не сводя глаз с генерала. — Недаром она говорила, что у Гарибальди артистическая натура, что он во всем любит красоту: в костюме, в манерах, в обращении с людьми. Как хорошо он движется, какая в нем грация! И он никого не копирует, он неповторим. А поступки его, а вся его жизнь — да это целая поэма, и поэма не просто прекрасная, а именно художественно прекрасная!»
Александру вспомнился девиз Гарибальди: «Alte impese non temo e l'imili non spezzo» («Великих подвигов не пугаюсь, но и скромными не брезгую»).
«И как просто, почти бедно одет! — продолжал разглядывать Александр. — Под плащом — выгоревшая, полинялая красная рубаха, серые штаны раструбами книзу, а сапоги! Батюшки, какие же старые-старые, кажется, даже рваные сапоги!»
Но тут его наблюдения прервал профессор Претори. Он ласково взял за руки его и Льва Мечникова и подвел обоих к Гарибальди:
— Вот, генерал, те русские юноши, о которых я тебе говорил. Они мечтают сражаться за свободу Италии под твоим руководством. Возьми их с собой в Сицилию.
Гарибальди неторопливо, очень внимательно оглядел юношей, потом подал каждому широкую сильную руку.
— Великие идеи привлекают лучших людей всех наций, — сказал он своим низким голосом. — Со мной рядом сражаются бойцы из Венгрии, Франции, Англии, даже из Африки. И вот теперь я вижу русских. Я знаю, ваш нынешний монарх хочет прославить свое царствование освобождением рабов. Такой ореол славы, конечно, лучше всяких побед. Мы все надеемся, что ему удастся закончить это дело. Русские — храбрый народ.
Лев Мечников почтительно поклонился.
— Я уже имел честь сражаться под вашими знаменами у Комо, генерал, сказал он. — А мой друг еще новичок.
— Ага, стало быть, мы старые товарищи! — приветливо сказал Гарибальди.
Он встретился взглядом с Александром, и юноша почувствовал, как все в нем рванулось навстречу этому удивительному человеку в худых сапогах. Потребуй от него Гарибальди вот сейчас, сию минуту, отдать жизнь за счастье Италии, за него самого — и Александр, ни минуты не раздумывая, пошел бы на смерть.
Видно, Гарибальди понял это. Он отечески потрепал Александра по плечу.
