— Если ты новичок, я скажу тебе то, что всегда говорю моим молодым волонтерам, — промолвил он, и это неожиданное «ты» показалось Александру и всем присутствующим вполне естественным в его устах. Именно на «ты» должен обращаться вождь народа к своим младшим товарищам. — Хорошо ли ты обдумал свое решение? Ведь я не могу обещать тебе ни славы, ни богатства. Днем тебя ждет жажда и зной, ночью — холод и голод, и всегда — множество опасностей. Наградой тебе за все лишения будет только свобода Италии. Помни еще одно: за воровство я расстреливаю без пощады, за ослушание строго наказываю. Никогда не сдавайся в плен: моих сторонников неприятель не щадит, их ждет неминуемая смерть. Поэтому от тебя самого будет зависеть — быть казненным врагами или с оружием в руках торжествовать победу.
— Я знаю, генерал, — произнес почти шепотом Александр. — Я все знаю, но… я твердо решился. Мы оба просим вас, генерал.
И он, залившись краской, ждал слова Гарибальди.
— Зачислить их обоих в бригаду Сиртори, — повернулся к Датто генерал. — Передай, что это я их посылаю. Пускай Сиртори сам решает, куда их назначить. Вам, верно, хотелось бы воевать вместе, в одном отряде? спросил он Мечникова.
— Если это возможно, генерал, — отвечал Мечников. — Там, на родине, я обещал отцу моего товарища, генералу Есипову, приглядывать за его сыном, заботиться о нем.
Александр снова багрово покраснел, на этот раз от досады: зачем Льву понадобилось выставлять его таким сосунком?
Однако Гарибальди такая заботливость вовсе не показалась смешной.
— Я сам прослежу, чтоб вас не разлучали, — сказал он.
Пока они разговаривали, толпа на улице, перед садом Претори, все росла. Молва о том, что Гарибальди находится у профессора, что он в саду, что можно его увидеть, распространилась молниеносно по всем соседним домам. Соскучившись разглядывать негра, некоторые наиболее рьяные почитатели героя пытались перелезть через ограду в самый сад. К Агюйяру подоспел Датто, и вдвоем они вежливо выпроводили поклонников генерала.
Шум становился оглушительным.
— Войдемте в дом, — предложил Претори, видя, что Гарибальди хмурится и с опаской поглядывает на улицу. — Лючия обещала дать нам прохладительного.
— Лючия? — Гарибальди встрепенулся. — Твоя Лючия, Чезаре, стала прямо красавицей. А ведь я помню ее совсем малюткой.
По ступенькам террасы все вошли в дом профессора — простой и прохладный, с белеными стенами, почти пустой. Только самая необходимая мебель стояла в белых комнатах с высокими потолками и каменными полами.
Выбежала Лючия, раскрасневшаяся, припудренная мукой (она, видно, только что лепила пирожки), и бросилась к Гарибальди:
— Дядя Джузеппе, как я рада!
Он поцеловал ее в лоб, притянул за руку, любуясь:
— До чего хороша! Совсем полевая гвоздика! Вот, девочка, приехал к вам проститься.
— Как! — ахнула Лючия. — Уже? Так скоро?
Гарибальди кивнул:
— Да, завтра ночью отправляемся. Да и пора. И сицилийцы и мои люди заждались. Надо действовать быстро и решительно, иначе жертвы будут неисчислимы.
С волнением и горечью он заговорил о положении в Сицилии. Полицейский террор там дошел до предела. Франциск II не доверяет никому, кроме полиции. Манискалько, начальник полиции в Палермо, облечен неслыханной властью над жизнью и смертью любого сицилийца.
Тюрьмы острова переполнены, каждый патриот — на подозрении. Недавно группа храбрецов собралась в монастыре Ганчиа близ Палермо. Они приготовили оружие и дожидались только удобной минуты, чтобы организовать восстание против Бурбонов. Но нашелся предатель и выдал революционеров. Бурбонские солдаты под предводительством Манискалько ворвались в монастырь и захватили заговорщиков. Тринадцать человек — самые уважаемые сицилийцы были приговорены к смертной казни. Манискалько убеждал приговоренных открыть имена остальных заговорщиков: «Назовите их, и я вам обещаю сохранить жизнь». Самый старый из повстанцев, Джованни Риз, гордо отвечал: «Лучше сто смертей, чем одно предательство». По знаку Манискалько, солдаты кинулись на старика и прикончили его на месте. Трупы остальных казненных провезли на черных дрогах по всем городам Сицилии, чтобы люди видели и трепетали. Но, вместо того чтобы вызвать страх, казни вызвали неистовый гнев народа.
В городе Карини народ поднялся первым. Там бесчинствовали бурбонские солдаты, каринцы набросились на них и повесили на городской площади. Когда об этом доложили Франциску, он распорядился смести город с лица земли. Бурбонцы подожгли Карини, от него остался один пепел. Это было последней каплей: сицилийцы дали клятву во что бы то ни стало, любой ценой, освободиться от ига Бурбонов. Патриоты ждут только прихода гарибальдийцев, чтобы примкнуть к ним.
— Теперь вы понимаете, почему мы должны спешить, — продолжал Гарибальди. — Каждый день промедления означает новые жертвы. Манискалько свирепый палач, комендант Палермо, Сальцано, ничуть не лучше, он уже получил в народе прозвище «Капитан Иуда». Остров залит кровью патриотов. Нашего прихода ждут, как прихода мессии, мы не смеем обмануть ожидания народа.
