Когда Александр вышел, вернее, выбежал на набережную, он сразу точно перенесся в другой мир. Здесь, на камнях пирса, расположился кипучий, шумный, пестрый бивуак. Сотни людей в гарибальдийских красных рубашках, видных даже в полутьме, толпились, разговаривали, пели, пили вино из походных фляг, чистили оружие, переобувались. Вокруг фонарей смыкались и размыкались тени людей. Луч света выхватывал из сумерек то клочок красной рубашки, то синюю блузу рыбака, то воротник матроса. Говор подымался над лагерем и смешивался с шумом волн. Почти все люди смотрели на дорогу, идущую из Кварто в гавань: по этой дороге должен был приехать Гарибальди. Нетерпение все сильнее охватывало гарибальдийцев. Люди ловили проходящих офицеров, спрашивали:
— Когда же? Когда мы отправимся? Когда дадут сигнал?
Несколько раз останавливали и Александра, но он и сам ничего не знал, и его с досадой отпускали. Бродя от одной группы гарибальдийцев к другой, Александр внезапно обнаружил Льва, который сидел у самой воды под фонарем и преспокойно читал «Исповедь» Руссо. На Мечникове также была полная форма гарибальдийца, с офицерскими нашивками, с трехцветным шарфом через плечо. Красная рубашка ему очень шла и выгодно оттеняла его живое, мужественное лицо.
— Ага, наконец-то! — встретил он Александра. — А я уж начал было сомневаться, тревожиться. Думал, придется ехать одному.
— Я… я задержался. Надо было кое-куда зайти, — пробормотал Александр.
Лев исподтишка взглянул на него: ничего, мальчик держится неплохо! Он тотчас заметил голубую ленту, повязанную поверх галстука Александра.
— Каков цыганский табор? — кивнул он на пеструю картину гавани. Просто руки чешутся перенести все это на бумагу или полотно.
— Почему бы вам не сделать и в самом деле рисунок? — рассеянно отвечал Александр. — Это и память будет и картина из истории Италии.
Мечников усмехнулся.
— Так вы, стало быть, едете, чтоб делать историю? Какой же честолюбец неисправимый! — Он всеми силами пытался развеселить товарища.
Однако Александру было решительно не до шуток. Он отвернулся и принялся меланхолично глядеть на море, когда его вдруг изо всей силы ударили по плечу.
— Эге, и вы здесь, храбрый мой веттурино! — раздался смеющийся голос. — Мы теперь и с вами боевые товарищи, не только с сеньором Леоне!
Перед Александром стоял рослый молодец в серо-зеленом мундире альпийских стрелков. Есипов увидел знакомые выпуклые глаза с яркими белками и сверкающую улыбку Лоренцо Пучеглаза. Лоренцо был в полном походном снаряжении, даже с флягой и в новехоньких кожаных сапогах.
— Трофей из-под Комо! — Хвастаясь, он поднял ногу чуть ли не к носу юноши.
Александр не видел Лоренцо с того памятного вечера, когда оба они, бешено погоняя коней, неслись из Рима по дороге к Фраскати. У каждого из них за спиной сидел беглец, каждый отвечал за жизнь человека. Эта скачка в темноте, забота о беглецах сразу их сблизили, и теперь Александр видел, что Пучеглаз смотрит на него с таким же дружелюбием, как и на Мечникова.
— Скорей бы ехать! — сказал Лоренцо, угощая обоих друзей вином из своей фляги. — Мы, итальянцы, нетерпеливый народ. Генерал должен ковать железо, пока оно горячо.
— Ходят слухи, что у нас слишком мало оружия, — сказал Мечников. Говорят, патриоты собрали полторы тысячи ружей, а королевские карабинеры запрятали их под замок и не дали взять ни одного ружья.
Лоренцо, услышав это, принялся клясть на чем свет стоит министра Кавура.
— Это он, собака, запретил брать ружья! Боится, предатель, как бы его хозяин Наполеон Третий не узнал, что он поддерживает Гарибальди. Вот и придется нам теперь воевать какими-то допотопными ружьями! А у бурбонцев подумать только! — превосходные новехонькие карабины! И все-таки, клянусь святой мадонной, мы их побьем! — с энтузиазмом воскликнул Пучеглаз. — Я буду не я, если…
Он неожиданно смолк, прислушиваясь. Из темноты явственно доносился плач. Кто-то рыдал, горестно, навзрыд, захлебываясь, причитая, выкрикивая что-то. Рыдания становились все громче. Вот под фонарем показались два рослых гарибальдийца. Они тащили за собой третьего — маленького, скулящего по-щенячьи.
— О-оо!.. Опять гнать? За что? За что, я вас спрашиваю! Я все принес, что надо. Я не могу вернуться… Я хочу с вами! Не гоните меня, синьоры, не гоните…
— Довольно реветь! Сказано тебе: нельзя. Война — дело серьезное, не для таких сопляков, как ты. Подрастешь, тогда и возьмем тебя воевать, сурово повторяли бойцы, подталкивая и таща своего пленника.
— Что у вас такое, ребята? — вмешался Пучеглаз. — Чего этот рагаццо так разревелся?
— Да вот пришел из-под Рима мальчишка, — охотно остановились те. Просится в отряд. Хочет, видишь ли, сражаться за свободу. Врет, что ему уже шестнадцатый год пошел. А документов никаких. Конечно, офицеры ему отказали. Он ушел, а вот нынче опять явился, уже с документами. Ноги вон в крови, часть дороги шагал пешком, а в церковной записи сказано, что ему и четырнадцати еще нет. Ну, вот и приказано его гнать. А он, вишь, ревет, как здоровенный осел! Просто в ушах звенит от его рева!
