Несколько времени спустя Гарибальди писал об этом сражении: «Как прекрасна была твоя „тысяча“, о Италия, когда она сражалась с разукрашенными в перья и позументы прислужниками тирании и прогнала их, словно стадо! Прекрасны были вы в вашей одежде, в которой работали в своих мастерских, когда звуки трубы призвали вас к долгу. Прекрасны были вы в куртке и фуражке студента, в скромном платье каменщика, плотника и кузнеца».
Генерал армии свободы всегда гордился этой победой:
«Калатафими! Когда я, переживший это сражение, буду лежать на смертном одре и на моих устах в последний раз появится гордая улыбка, она будет вызвана воспоминанием о тебе, ибо я не знаю битвы, которая была бы славнее тебя».
Теперь у гарибальдийцев было все, в чем они так нуждались: оружие, еда, питье. Они могли не преследовать неприятеля — тот бежал сломя голову, даже не пытаясь отстреливаться. Напрасны были все усилия и все воззвания королевских военачальников — солдаты Франциска спасали свою драгоценную жизнь.
А на горе, на самом поле боя, расположились бивуаком гарибальдийцы людям нужен был немедленный отдых. Гарибальди, окруженный радостно возбужденными бойцами, подзывал к себе наиболее отличившихся и награждал их орденами. Он вспомнил юношу, который на его глазах обрубил фитиль у пушки и отвратил смертельную опасность от многих бойцов.
— Позовите ко мне этого храбреца.
Почти тотчас же появился Датто, ведя за собой молодого гарибальдийского солдата. Тот стал перед Гарибальди, опустив голову, как провинившийся ребенок перед своим учителем.
— Как тебя зовут, мальчуган? — ласково спросил Гарибальди.
— П… Претори… — чуть слышно вымолвил солдат.
— Как! — вскочил Гарибальди. — Претори?
Солдат тихо снял свою круглую венгерскую шапочку, и локоны скатились ему на плечи.
— Лючия?
Гарибальди, нахмурившись, смотрел на эту сумасшедшую девчонку, дочку своего старого друга. Ведь профессор, наверное, с ума сходит от тревоги там, в Генуе. Смотрите пожалуйста, сколько бесстрашия в этом маленьком, хрупком существе! Вот они, итальянские девушки и женщины, гордость страны!
Закопченные, еще не остывшие после боя гарибальдийцы аплодировали храброй девушке.
— Позвольте вам сказать, генерал, — выступил вдруг вперед Датто, надо немедленно отправить синьорину Претори отсюда. У меня есть верный человек…
— Я сам позабочусь о дочери моего друга, — сухо сказал Гарибальди.
— Но синьорина — моя невеста! — воскликнул Датто. — И я не могу допустить…
— Это правда? — обратился Гарибальди к Лючии. — Капитан Датто — твой жених? Отец знает об этом?
— Отец мой ничего не знает, потому что это неправда, — твердо ответила Лючия. — Я отказала Датто. Я никогда не буду его женой!
Гарибальди покосился на вспыхнувшего Датто. Кругом стало тихо — бойцы ждали.
— Слышишь, капитан, что говорит девушка? Ее словам мы больше верим, сказал Гарибальди. Он снова повернулся к Лючии. — Я подумаю, что с тобой делать, а сейчас скажи, чем тебя наградить? Многие из нас не увидели бы победы, если бы не ты.
Лючия покачала головой.
— Награду заслужила не я, — сказала она так, чтобы все слышали. — Ее заслужил русский юноша, который спас мне жизнь. — И Лючия рассказала о том, что произошло на последней королевской батарее.
Чем дальше она рассказывала, тем все мрачнее становился Датто. Пробормотав что-то и пользуясь тем, что все слушают Лючию, он незаметно выбрался из толпы.
Гарибальди распорядился отыскать и привести Александра Есипова. Но ни Александра с Мечниковым, ни их итальянских друзей нигде не было. Лючия, сразу осунувшись от тревоги, спускалась даже в тот белый дом на склоне горы, где расположился походный госпиталь гарибальдийцев. Однако и там, среди раненых, не нашла ни Александра, ни его товарищей. Погибли? Все погибли? Тогда где их останки? Ведь их, по просьбе Лючии, искали и среди мертвецов, что усеивали гору. Несколько раз во время своих поисков Лючия встречала мрачного Датто. Тот молча смотрел на нее, однако не заговаривал и не подходил.
Долго еще бродила по лагерю девушка, наклонялась над спящими бойцами, всматривалась в лица. И уже поздно ночью слышали бойцы тоненький, совсем детский плач.
Лев Мечников сердился и на своих спутников и на самого себя: зачем дал себя увлечь в этот нелепый, авантюрный поход. У него сильно болела лодыжка, подвернутая во время штурма, он мечтал растянуться хотя бы на земле, дать отдых истомленному, измученному телу, а потом, может быть, в тиши спящего лагеря записать в альбом кое-что из сегодняшних впечатлений. Ведь пройдет несколько дней, и новые события вытеснят из головы все, что было сегодня. Сражение при Калатафими потускнеет в памяти, сотрутся его живые краски, а так надо бы, так важно бы все это запечатлеть! Будущие историки, конечно, опишут все это, но насколько важнее дневник очевидца!
