Признаюсь, не без внутреннего трепета проскакал я мимо этой виллы. Но не лучшее ждало меня и впереди. Несколько человек стрелков были рассыпаны между деревьями с обеих сторон. Пули вновь жужжали, как мухи, и я, верхом и в белом плаще, служил превосходною мишенью. К счастью, в стороне шла довольно глубокая межа, вдоль которой тянулась стена из ив и акаций. Я своротил туда и, пришпорив лошадь, поскакал что было духу. Жажда меня мучила, голова кружилась от быстрого бега лошади. Уцепившись за гриву рукой, я шпорами и голосом подгонял своего утомленного буцефала.
Перед аркою был жестокий рукопашный бой. Через каждые четверть часа сшибались новые колонны, но королевские войска не выдерживали бешеного напора волонтеров. В беспорядке бежали рота за ротой, но постоянно новые являлись им на смену. Наши же не имели ни минуты отдыха, и если мужество их не слабело, то силы страшно истощились этой упорной борьбой на жаре в тридцать градусов.
Трудно было рассчитывать на успех.
Во время моего отсутствия успели установить отбитую утром пушку, но так как зарядов оставалось мало, то батарея была вынуждена действовать очень слабо.
Тосканцы и сицилийский батальон действовали с особенным усердием. После стычки, длившейся несколько часов, они возвращались перевести дух и потом вновь шли в дело.
В ту самую минуту, когда я подъезжал к батарее, там случился один из тех кризисов, которыми часто решается судьба сражений. Две роты, удерживавшие натиск кавалерии, истощенные жаждой и усталостью, пошатнулись и в беспорядке побежали. Уже слышался топот, крик и бряцание, уже можно было разглядеть усатые рожи драгун королевы, которые летели на нас и гнали по пятам убегавших. Минута — и все бы пропало.
«Гарибальди! Гарибальди!» — калатафимский герой словно с неба свалился в это мгновение. Присутствие любимого вождя вдохновило всех. «Viva l'Italia!» И все, что могло еще стоять на ногах, выбежало из батареи, несмотря на град пуль, на ядра, свиставшие и рассекавшие воздух по всем направлениям. Мильбиц, раненный в ногу осколком гранаты, ходил между рядами. Гарибальди, как заколдованный, был спокоен и невредим среди всеобщего движения. Вдруг меня осыпало искрами и песком: будто миллионы булавок вонзились в тело, потемнело в глазах, и я грянулся наземь…
На рассвете зазвенели ключи, дверь камеры открылась, и чей-то голос сказал:
— На допрос.
Александр с трудом очнулся от крепкого и тяжелого сна. Со времени его ухода из Парко не прошло и суток, а столько событий! Трудный переход по горам, арест в траттории красотки Ренаты, побег и снова арест в доме Мерлино — да всего этого было бы достаточно, чтобы наполнить целую жизнь!
В тюрьме он надеялся, что увидит Марко Монти и Пучеглаза, но лейтенант, который сам привел его, шепнул что-то дежурному начальнику, и тот с великими предосторожностями отвел его в одиночку. Одиночка была тесная и темная, и в ней почему-то сильно пахло чесноком, которого Александр терпеть не мог. Но он до того устал от всех приключений этого дня, что, почти не обратив внимания на запах, тотчас повалился на тощий соломенный тюфяк и заснул.
Тюрьма в Палермо была старинная — низкая и сырая, с бесконечными сводчатыми коридорами и какими-то темными закоулками. В ней было заключено множество патриотов. Пока два тюремщика вели Александра по извилистым переходам, он твердо решил сказаться русским и, притворившись, что не знает ни слова по-итальянски, не отвечать ни на один вопрос. О том, что будет с ним дальше, Александр почти не думал. Гораздо больше тревожил его вопрос, где теперь его товарищи — Марко и Пучеглаз. Довели их до тюрьмы и поместили здесь же, в одной из соседних камер, или они тоже попытались бежать и оказались счастливее? Что, если ополоумевшие от неожиданности и злости солдаты после побега Александра вдруг пристрелили их на месте? От этой мысли все внутри Александра похолодело. Он застыл было, но толчок прикладом в спину привел его в себя.
— Пошевеливайся, бандит! — бросил ему один из тюремщиков.
В конце одного из коридоров виднелся слабый свет. Тюремщики открыли незаметную дверь и ввели Александра в низкую, затхлую комнатку с залитым чернилами столом, за которым сидел неряшливый рыжий человек, похожий на писца. И вдруг все в Александре радостно встрепенулось: на скамейке, у самых дверей, сидели рядышком два его товарища — Монти и Пучеглаз.
Увидев Александра, оба они вскочили и бросились к нему:
— Так и ты здесь? Они тебя таки схватили?
— И вы здесь, друзья? — раздалось с обеих сторон.
Тюремщики поспешили вмешаться:
— Молчать! Всякие разговоры между заключенными воспрещены!
— Да ведь мы не разговариваем, синьоры тюремщики, мы только обняться хотим. Давно не виделись с земляком, — сказал Лоренцо, а сам между тем глазами, губами, носом, всей подвижной физиономией спрашивал Александра: «Ну как?! Удалось пересказать письмо?»
И конечно, Александр тотчас же незаметно просигнализировал: «Все в порядке. Выполнил».
Пучеглаз просиял, хлопнул себя по коленке и вдруг во все горло заорал:
