Он не договорил. Александр одним прыжком очутился возле него и схватил его за горло.
— Не смеешь! Не смеешь так говорить о России, негодяй! Я тебе запрещаю! Я тебе зап…
Он с наслаждением видел под собой запрокинутое лицо Датто и его быстро багровеющие щеки.
Руки тюремщиков с трудом оторвали его от племянника кардинала.
— Увести! В одиночку! — донесся до него хриплый шепот Датто.
В эту ночь допрос не состоялся.
Не состоялся он и на следующий день. Только через два дня заключенных снова привели в ту же затхлую комнатенку, где их встретил уже не Датто, а желто-седой, насквозь пропитанный запахом черных крепких сигар старикашка. Старикашка стал их придирчиво допрашивать: почему, как и зачем они явились в Палермо, какое именно задание получили от Гарибальди, с кем были связаны в городе. Три заключенных с радостью убедились, что адвоката Мерлино не коснулись никакие подозрения: старикашка произносил его имя с большим почтением. Все трое вели себя при допросе одинаково: то есть ничего не отвечали или отвечали что-то никак не относящееся к делу. Например, Пучеглаз пресерьезно утверждал, что хотел навестить в Палермо могилу своей бабушки. Старикашка следователь наконец потерял терпение и прочитал, видимо, давно заготовленный приговор. Все трое арестованных, «лазутчики, подосланные пиратом Гарибальди», приговаривались к повешению ровно через двадцать четыре часа после объявления приговора. Заключенных развели по камерам. Александр лег на свой соломенный тюфяк, заложил руки под голову. Было утро, и в крохотном, забранном толстой решеткой окне ослепительно синел клочок неба.
Так, значит, конец? На минуту жалость к себе захлестнула Александра. И тут же он подумал об «Ангеле-Воителе»: «Кабы она знала!»
Вошел один из давешних тюремщиков, принес вонючую чесночную похлебку, кусок хлеба.
— Я слышал, ты русский?
— Да.
— Холодно у вас?
— Холодно.
Тюремщик подошел ближе:
— Послушай, можешь ты сказать мне правду про Галубардо? Говорят, будто он хлопочет, чтоб всем беднякам хорошо жилось, чтоб все в Италии вздохнули свободно. Врут это или правду говорят?
— Правду, — отвечал Александр. — Я потому и пошел к нему, потому и сражался в его войсках. Знаешь, к нему собираются все, кто хочет свободы.
Тюремщик еще внимательнее посмотрел на него:
— И ты не жалеешь, что умрешь за Галубардо?
— Нет.
Тюремщик вздохнул:
— Я тебе верю, русский. Я принесу тебе чего-нибудь получше на обед.
Но Александр попросил его только об одном: дать ему чернил, перо и бумагу с конвертом и после отправить написанное по тому адресу, который будет на конверте. Тюремщик поклялся, что все выполнит.
Так Александр получил возможность писать. «Родная, бесценная Сашенька», — начал он, и сладкие, мучительные слезы пробились из самой глубины его сердца и потекли по совсем еще детским щекам.
— О, почему, почему вы не послали меня с ними, дядя Джузеппе! Ведь я так просила вас отпустить меня! Вы меня слишком бережете, вы не даете мне настоящего дела. Разве я не понимаю, зачем вы завалили меня разными документами и списками бойцов и назвали меня своим секретарем? Это все, чтобы не пустить меня в бой. Я бежала из дому, чтобы сражаться за Италию, а вы держите меня на привязи! Вы отправили обоих русских и даже не сказали мне. А я так хотела бы пойти с ними…
Лючия, с разгоревшимися щеками, со слезами возмущения на глазах, подступала к Гарибальди.
— Каждый из них выполняет свое поручение, дочурка, — серьезно сказал ей Гарибальди. — Отправить тебя с тем, о ком ты думаешь, я не мог: у него и его товарищей было важное дело, и ты могла им только помешать. И потом, я отвечаю за тебя перед твоим отцом. Что я скажу, если с тобой что-нибудь случится? И ты напрасно думаешь, что я взял тебя к себе в секретари просто так, для виду. Твоя работа мне очень нужна, да и всем нашим бойцам тоже. И потом, успокойся: твой русский и его товарищи должны скоро вернуться.
Но они не вернулись. Александр Есипов и два его товарища были заперты в палермской тюрьме и ждали казни, а Мечников, тяжело раненный, лежал без сознания у построенных им укреплений. Ему предстояло всю жизнь носить след этого ранения, полученного в сражении за далекую страну.
Между тем приближался штурм Палермо.
Ланди обещал Франциску II в ближайшие дни покончить с «бандитами» Гарибальди, а самого их предводителя захватить в плен. Навстречу приближающимся к Палермо гарибальдийцам бурбонцы двинули крупные силы. Сицилийским партизанам удалось сообщить Гарибальди, что против него идет десятитысячная армия, да и в городе осталось тоже тысяч пятнадцать солдат и офицеров.
Двадцать четвертого мая бурбонцы вышли на дорогу близ Парко. Это было именно то, чего хотел Гарибальди. Его план был таков: отвлечь от города главные силы неприятеля, притворным отступлением одной части своего войска отвести бурбонцев подальше от Палермо, а самому с другой частью штурмовать столицу Сицилии, где ему помогут партизаны.
