— Ошибаетесь, синьор левша, — раздался вдруг голос «бородатого» Марко Монти. — Мы с вами старые знакомые.
Датто нахмурился:
— Что ты за вздор городишь? Я тебя и в глаза никогда не видел.
— Может, вы меня и не помните, синьор левша, да я-то вас хорошо запомнил, на всю мою жизнь, — продолжал Марко Монти. Он хлопнул себя по коленке. — И как это я сразу не догадался, дурак этакий! Слышу, кругом говорят: «левша», «левша», а мне и невдомек, что это тот самый левша, которого я давно заприметил!
Лицо Марко Монти оживилось, порозовело.
— Ну-ка, синьор, пошевелите мозгами да постарайтесь припомнить, где мы с вами встречались. Нет, не можете? Ну, тогда я сам вам скажу…
Тут Монти сделал такой жест, словно приглашал всех присутствующих послушать и подивиться тому, что он сейчас расскажет.
— Вот мой друг Пучеглаз, которому вы заткнули рот, сказал, будто полковничий мундир и золото дают за измену, — снова начал Монти. — Это святая правда. Я своими ушами слышал, что вы свое золото и нашивки получили за то, что предали честного, знаменитого в народе человека. Хотите знать, как и где это было? — Монти подвинулся ближе к Датто, и тюремщики тотчас же схватили его за плечи. — Да не хватайте меня, я хочу только сказать несколько слов вашему начальнику, — отмахнулся от них Монти.
Датто сделал знак, чтоб его не трогали.
— Вам, синьор, хорошо знакома дорожка в тюрьму Сан-Микеле в Риме. Вы там частенько бывали у коменданта и привозили ему новых жильцов. А я тогда был арестант-смертник, я столярил в квартире коменданта, и он меня ничуть не стеснялся: ведь меня должны были повесить — стало быть, сора из дому я бы не вынес… Ну, комендант и говорил при мне: «И ловкая же каналья, этот племянник кардинала, Орлани: служит и нашим и гарибальдийцам, сумел втереться и к тем и к этим в доверие». А однажды, когда я клеил в кабинете старое кресло, вы явились. Комендант вас спрашивает: «Небось неплохую награду вы получили за Пелуццо?» А вы засмеялись тогда и сказали: «Недурную. И вам что-нибудь перепадет, синьор команданте, если вы устережете до казни этого Пелуццо». Тут комендант стал говорить, что поставил в камере Пелуццо новые решетки, и вы обещали, что доложите о его усердии…
Марко Монти замолчал, задохнувшись от непривычно длинной речи.
В комнате наступила тишина. Тюремщики и офицеры боялись поднять глаза на Датто-Орланди, который сидел темный как ночь и машинально рвал на мелкие клочки лежащие перед ним бумаги.
Пучеглаз, лежа на полу с заткнутым ртом, вдруг стал весь дергаться, точно его душил смех, и выделывать в воздухе немыслимые антраша ногами. Видно, его так и распирало от удовольствия и злой радости.
Александр с омерзением думал о Датто. Значит, это он обрек на смерть благородного, доброго Пелуццо, значит, у него вырвали они с Александриной добычу… Но тут его мысли, естественно, обратились к «Ангелу-Воителю», и он совершенно в них погрузился, так что даже забыл, где находится. Очнулся он только от хриплого голоса Датто-Орланди.
— Уведите этого бандита да заприте его хорошенько, — приказал он тюремщикам. — Это опасный преступник. Вы слышали, он сам только что сознался: в Риме его приговорили к повешению. Но я вспомнил — он бежал из тюрьмы и, как мне передавали, присоединился к шайке Гарибальди. Теперь он от нас не уйдет.
Тюремщики вывели безмятежно улыбающегося Монти.
Датто обратился к офицерам:
— Вы только что выслушали здесь целый поток черной клеветы. Это был настоящий бред тупого, неграмотного и, видимо, очень злобного типа. Наверное, он когда-то действительно видел меня у моего давнего приятеля коменданта тюрьмы Сан-Микеле в Риме. Но в его темном, неповоротливом мозгу невинная наша беседа приняла уродливый вид. Надеюсь, вы не приняли всерьез все, что он тут наговорил? — прямо спросил он обоих молодых лейтенантов.
Младший из них, тот, что арестовал Александра, залился краской до самых ушей. Вид у него был самый несчастный.
— О, синьор полковник… Разумеется, синьор полковник… Все в совершенном порядке, синьор полковник… — бормотал он, совсем потерявшись.
Второй тоже мямлил что-то неразборчивое.
— А я вот всему, что слышал, верю. И не только верю, но готов сам под присягой утверждать, что человек этот говорил правду, а вы не только изменяете и предаете, но еще и лжете, лжете даже своим, — бесстрашно сказал Александр.
Датто обратил к нему перекошенное ненавистью лицо:
— Ты… ты хочешь, чтоб и тебе заткнули глотку? Я сам заткну ее тебе, но только не кляпом, а ножом!
Пересилив себя, он снова обратился к офицерам:
— Босяк Гарибальди набирает в свои банды разноплеменный сброд! Этот русский, и у него в шайке есть еще товарищ такой же породы. Возможно, тот тоже пробрался в Палермо, и мы его скоро заполучим. Как вы думаете, синьоры, что привело этих русских из страны белых медведей к нам, в Италию? — Он изобразил на лице злую иронию. — Я, например, уверен, что все русские больны страстью к наживе. Они мечтали пограбить, поживиться чем-нибудь здесь, в Сицилии. Ведь Россия — огромная, скучная, нищенская страна…
