— Куда ты, остановись! Лидэ, Ли-идэ-э! — позвала напуганная Айнуш свою соседку. Но клюка уже тащила старушку к дому прачки Иллу. Поравнявшись с забором, клюка вдруг остановилась, выпрямилась и топнула.
Вечером Айнуш и Лидэ оживлённым шёпотом обсуждали странные происшествия сегодняшнего утра и пили густую крыжовенную наливку. Лидэ рассказала, что у прачки сегодня утром умер от тифа трёхлетний сын, и они с опаской поглядывали в угол, где стояла резная, нарядно-чёрная клюка Айнуш.
— Сейчас бы к твоей наливке копчёной селёдки и ароматного пюре, которое готовит кирпичник Торрэ… — сказала Айнуш и вдруг услышала какой-то очень знакомый звук.
— Айнуш, разве ты что-то приносила с собой? — обе изумлённо смотрели на чугунок.
— Я пойду… — сказала Айнуш. — Сниму бельё с веревки, пока не начался ливень.
Айнуш поспешно взяла палку и вышла. Подходя к дому, она опять почувствовала, как палка засопротивлялась. Обессилев от страха, Айнуш шла туда, куда клонила её черная резная трость. Рядом с конюшней местного казначейства клюка выпрямилась и звонко стукнула по порогу:
Старушка бросила палку на землю и решила, что без неё дойдёт до дома, запрёт дверь, а завтра пойдёт к деревщику и закажет у него новую, красивую и не такую зловещую трость. А заодно выспросит жену деревщика тётушку Исту про племянницу Ларию, приехавшую ночью в Ий-Ман. Айнуш шла, тяжело переставляя ноги: вот уже близко её калитка, окна с недавно выбеленными ставнями, между которыми уже виднелся силуэт кота Эрме. Старушка лязгнула замком калитки и быстро заперла её изнутри.
— Уф-ф! — облегчённо вздохнула Айнуш и направилась к двери дома.
Старик Эппе чем-то гремел в деревянном сарае, когда тётушка Исту заглянула к нему через забор.
— Кто-то есть дома? Эппе?! Опять ты толчёшь в своей медной ступке чужие судьбы? Лучше бы занялся своей и подвязал виноград, а то он скоро совсем ляжет на землю.
— Исту, это ты? — спросил Эппе, выглядывая из сарая.
Старик снял галоши, аккуратно поставил их за порогом и в лёгких садовых туфлях пошёл открывать чугунную калитку, в которую, кстати говоря, уже совершенно не влезала тётушка Исту.
— Скоро мне придётся искать в чулане ключи от ворот! — засмеялся Эппе, помогая соседке войти.
— Слушай, Эппе, помнишь, я давала тебе семена мускатной тыквы? — спросила Исту, тяжело поднимаясь по каменным ступенькам.
— Да, я посадил их вон там, возле ручья, и уже видел одну маленькую тыковку под листом. А что? Ты хочешь испечь тыквенное печенье? Боюсь, что нам с тыквами нужно ещё пару недель.
Исту молчала, она думала сейчас совсем не о печенье, а о том, что приехала её племянница Лария, вся в слезах вышла из повозки и бросилась к ней на шею. Они проговорили всю ночь, и к утру было решено: сразу после завтрака Исту идёт к Эппе, чтобы уговорить старика снова потолочь судьбу Ларии.
Про Эппе начинали говорить за четыре деревни до озера Мао и судачили до самого въезда в город. Каждая мать хотя бы раз приходила к нему просить за детей, а каждая жена — жаловаться на мужа. Эппе всегда слушал внимательно и пытался почувствовать запах каждого горя.
Прикрывая глаза, он мысленно подбирал специи и травы для своей ступки: кунжутные листья, лавровый стебель, горошина белого перца, виноградные косточки и капля сандала. Он не знал, почему берёт тот или иной корешок или цветок, но чувствовал, что это и есть судьба. Он даже как-то раз по секрету сказал тётушке Исту, что судьбу можно обмануть, но только один раз в жизни. Можно добавить в неё то, чего там никогда не было. Или убрать что-то, чего убирать нельзя. Исту взяла глиняную миску, наклонила в неё бочонок с квасом и села на край табурета.
— Эппе, давай добавим в ступку Ларии немного семян мускатной тыквы? Они с Ирвином так хотят ребёночка, и вот уже четвёртый год ничего не выходит. Может, мы положим пару семечек от самой пузатой твоей тыквы, а? Эппе?
Эппе знал, что для счастья всем всегда не хватает самой малости. Буквально одной тыквенной семечки. Пять лет назад Лария приходила к Эппе и плакала, что отдала бы всё на свете, пусть только Ирвин выберет именно её, а не дочь кирпичника. Эппе тогда долго принюхивался, прикрывая глаза, хотел поточнее разобрать — кориандр это или кардамон, добавлял мысленно даже сушёную кожуру свёклы, чтобы Ирвин полюбил бледную Ларию. Разобравшись с составом, старик всю ночь толок судьбу девушки круглым медным пестиком, растирая и размалывая все преграды. Он понимал, что положил в ступку Ларии гибискус, которого, кажется, совершенно не было в её судьбе. Но гибискус так шёл к её букету из кешью, ванили и кардамона!
