Сто, двести, триста человек, сытых, хорошо одетых. Им не нужно ломать голову, куда идти, где найти работу, хлеб… Патэ Тэйкка вспомнил, как Книжник Тякю восторгался армейскими порядками, воинской дисциплиной, организованностью. Офицер-воспитатель управляется с разнообразнейшими индивидуальностями, учит, наказывает, пестует людей, стремясь как можно больше подавить личные наклонности каждого, чтобы толпа стала организованным отрядом, который состоит из тысяч совершенно одинаковых людей, солдат. Вернее, не людей, а боевых единиц. Никаких отклонений, никакого беспорядка. Над всем царит железная дисциплина, все личные побуждения задушены во имя коллективного. По его мнению, в этом смысле буржуазная мысль давно признала коммунизм и применила его на практике самым лучшим способом. Частная инициатива в этом деле отступила на задний план: вероятно, ее шансы на успех были крайне сомнительными. Защита отечества — очень важное дело! Все, все на защиту отечества, все, как один! Только не надейся, что железная дисциплина применима и в остальной жизни, что и там есть смысл жить коллективом. Нет, вне этой организации каждый может делать что хочет, предпринимать что может, и не важно, имеет ли он что-нибудь от этого иди нет.
Книжник Тякю видел этот незыблемый, идеальный воинский порядок распространенным на всю производительную деятельность человечества. В самом деде, если этот порядок был превосходно применим на войне, в искусстве убивать, в уничтожении ценностей, то его можно использовать и в производстве, в созидательной деятельности. В современном обществе ростки этого уже налицо. Например, дороги, уличное движение в городах, освещение, водопровод, школы… О, какой непочатый край работ ожидает тех, кто поставил целью своей жизни искоренение всех ростков социализма! Им, вероятно, придется скатать в рулон даже дороги? Неужели им не приходило на ум, что даже дорога, по которой они мчали в автомобиле приверженцев коммунистических идей, что даже песок этой дороги попахивает коммунизмом? Неужели им невдомек, что оплот отечества — армия всей своей блестящей организацией и отменным порядком провозглашает социалистическое учение?
Солдаты прошли. Папироска Патэ Тэйкки догорела. При виде отряда ему пришла мысль, что правители страны больше заботятся о том, как лучше научиться убивать русских, чем о том, как сохранить жизнь финнам.
Вечер. В одном конце дома в окнах виднеется тусклый свет. Опираясь на лыжные палки, Патэ Тэйкка долго смотрит на эти окна. Светит луна. На снег падает необычайно длинная, словно призрак, тень неподвижно стоящего человека.
Одинокий человек размышляет. Перед ним дом, тепло, вероятно, там найдется и еда. Но все это принадлежит другим. Если ему и удастся получить что-то, то это будет подаянием. У него нет денег, этих бумажек, удостоверяющих, что он имеет право на свою долю тепла и пищи. Он имеет только мускулы, силу, которая здесь так же не нужна, как и всюду. Как трудно, очень трудно войти в этот дом! Но голод и холод — это рычаги, которые кого угодно сдвинут с места. Он входит.
Тускло горит лампа. Хозяин стоит, прислонившись к печке, дети глядят, разинув рты. Семья только что отужинала. За столом старый-престарый дед, очевидно, прежний хозяин дома, заканчивает ужин. Он весь трясется, с кончика его заострившегося носа поминутно капает, похлебка выплескивается из ложки. Каждый раз, когда ему удается донести что-нибудь до рта, он бормочет имя господне. Это уже не человек, а мертвец. На него жутко смотреть. В голову Патэ Тэйкки приходит мысль, что человеку не следовало бы доживать до такой старости. «Разве я не более подходящий, не более полезный человек, чтобы есть эту похлебку?»
Хозяйка убирает со стола. По ее фигуре можно заметить, что она ждет ребенка. Патэ Тэйкка с испугом думает, что это преступление… Еще один человек, хотя их уже и без того слишком много. Никакого порядка! Зачем производить, когда нет никакого спроса… Он мысленно выругал себя. Кто он такой, чтобы осуждать других?
— Нет ли у вас для меня работы?
— Нет. Нам самим не мешало бы найти работу на стороне, да где ее возьмешь!
Видно, за зиму не он первый зашел в эту избу в поисках работы и еды.
— Ну хотя бы какая-нибудь такая работенка, за которую платой был бы ужин и ночлег.
Он впервые предлагает свои услуги за такую мизерную плату, и ему стыдно даже говорить о ней.
— Нет ни работы, ни работенки. А едоков, как гость сам видит, хватает. Небо с овчинку покажется, пока сохранишь всю эту ораву до лета в таком состоянии, чтобы они были еще способны есть.
— Ну, видно, ничего не поделаешь. Что же, помолимся взамен ужина. Может, вы все же разрешите вздремнуть на этой лавке. На улице мороз, а я целый день шел на лыжах.
Хозяин не нашел сразу ответа. Хлопотавшая по хозяйству жена опередила его:
— Поди знай каждого, почему он шляется по дорогам. Что-то ты больно красив для работы. Кто тебя знает, может, ты только и делаешь, что наведываешься к хозяйкам…
