Именно такая участь ждет Патэ Тэйкку. Заколдованных кругов этой жизни нельзя нарушать. Разве не из-за самого себя ему приходится совершать этот великий ночной переход при свете небесных иллюминаций. Ведь когда он говорил в черную трубку телефона, то знал, что сказанные им слова могут иметь для него серьезные последствия. Таких, как он, много: миллионы. Не только с ним голод упорно старается завести знакомство, не он один под луной не может вползти в теплую нору. Миллионы людей не имеют работы, им остается только размышлять о заколдованных кругах Они тоже потеряли всякую надежду, чувство, о котором какой-то мудрец сказал, что оно остается хорошим товарищем до самой смерти. Неужели злой рок преследует их, неужели они все немощны, никудышны, беспомощны?
Он чувствовал некоторое утешение от того, что был не одинок. Таких как он много по белому свету — на разных континентах, в различных климатах. Их называют армией. Жизнь отпихнула их всех от себя, но они еще путаются в ногах у живых. Его положение еще не из самых худших — ведь у него нет потомства, он не обеспокоен будущим своих детей. Их гороскоп было бы легко составить: они будут гибнуть, их гибели не будет ни конца ни края.
Патэ Тэйкка вдруг подумал, что есть только единственное средство покончить с этим нескончаемым процессом гибели: человечество надо крепче связать единой судьбой, оно должно стать одной большой семьей. Но как это сделать? Коллективное производство, коллективное воспитание нового поколения. Если государство считает необходимым иметь хороших граждан, пусть оно не позволяет взращивать их в частном порядке, потому что многочисленные семьи этих бесталанных частников, не думающих об экономической стороне дела, прозябают в нищете и поставляют мрачных духом людей. Как тень, как извечная угроза нависают они над более удачливыми людьми. Ведь люди уже настолько ушли вперед в развитии, что стремятся воспитывать детей в какой-то мере совместно. Они ввели обязательное образование в школе. Если можно дать в коллективном порядке духовную пищу, то куда легче сделать это же с пищей телесной. Тогда не будет разделения. Если наступит бедность, пусть она будет общей. Если одни худеют, то другие не должны обжираться и глотать таблетки от ожирения. Если одни раздеты, другие не должны быть ходячими гардеробами.
Было ли это гениальным открытием или только бредом, казавшимся в воображении голодного человека оригинальной и прекрасной мыслью? Во всяком случае, эта идея, зародившаяся в мозгу бредущего по огромной пустыне лыжника, оставалась только при нем. Она не могла взлететь в поднебесье и стать путеводной звездой или полыхать там, как северное сияние.
Патэ Тэйкка чувствовал себя частицей легиона, армии безработных, и все-таки он оставался одиноким. Он брел по ночной тайге, как голодный зверь, и мечтал только об одном — лишь бы добраться до большого хутора, что за несколько километров.
«Если уж там не найдется работы и хлеба, то, видно, быть светопреставлению».
Но этот хутор не мог стать прибежищем для миллионов, а лишь временным пристанищем для него или кого-нибудь другого.
Если бы в тот момент у Патэ Тэйкки был пульт управления таинственным механизмом северного сияния, то в небе заполыхали бы письмена:
«Коллективное производство, коллективное воспитание!»
Патэ Тэйкка лежит на лавке. Воскресенье. Весна. Ясно, солнечно, блестит снег, дует свежий весенний ветерок.
Патэ Тэйкка лежит и курит. Он только что досыта поел. Ему не нужно бесцельно брести куда-то. Вдруг он с удивлением обнаружил, что идея коллективного производства уже не волнует его так горячо и сильно. А ведь совсем недавно, в ночь, освещенную северным сиянием, она представлялась ему величественным видением, гениальным открытием. Набейте животы хлебом и дайте работу незанятым рукам и мозгам… Все так просто! И если вы, вожди народа, сделаете это, то исчезнут многие недобрые идеи, рождающие смуту! И социализм, кажущийся вам страшным драконом, превратится в ничтожного червяка.
Патэ Тэйкка разглядывает ромбы, которые солнце отпечатывает на широких половицах через оконные стекла. Все в этом доме широкое, прочное, серое: стены из неимоверно толстых бревен, широкие лавки, стол в три сажени и печь величиной с добрую избу. Этот дом прочно утвердился на высокой горе, откуда далеко кругом видна необъятная синева неба, и куда ни глянь — далекие лесистые холмы. Но весенняя тоска, которую навевают эти дали, теперь нежгучая, слабая. Слишком свеж в памяти Патэ Тэйкки великий лыжный переход, который он совершил по этой бескрайней синеве и белизне.
