«Скри-и-ивет!» – пропела калитка и Ната остановилась на бетонной дорожке, вывалившейся, как язык, из распахнутой двери. Как будто дом разинул рот от удивления и высунул язык. Горячая волна радости совсем смыла обиду, но ей хотелось ещё немного посердиться, поэтому она изо всех сил вцепилась в тяжёлый якорь сетки, чтобы не броситься навстречу матери.
– Кто приехал! Доченька! Наташечка моя!
Но что у мамы в руке? Палка! Зачем ей эта громадная хворостина, похожая на усохшую руку с коряво дрожащими пальцами? Не дойдя до Наташи, мама вдруг резко развернулась, и, забыв про дочку – новая обида! – грозно закричала, пристукивая палкой:
– Вот я вам! А ну, кыш отсюда! Пошли вон, бесстыжие!
Из лопухов визгливым мячиком выскочила Чапа. От изумления Наташа потеряла контроль над сеткой, и та, коврно процарапав кожу, шлёпнулась на бетон. Чтобы мама шлёпала свою любимицу, капризулю и привередницу Чапу? Её никогда не наказывали! Даже в тот раз, когда она умудрилась облаять по телефону важного начальника, который, кстати, терпеть не может собак. Не попало ей и зимой, когда они на пару с Кисой стащили с вешалки и слопали новёхонькую шапку. Что же произошло?
– Замучалась я с ними, – оправдывалась мама.
– С кем?
– Да ты ведь не знаешь. А ну, иди сюда. Смотри!
Поманив дочку к зарослям акации, мать раздвинула их, как занавес в кукольном театре – и Наташа ахнула от восторга.
Прямо перед ней, на круглом столбике забора сидело неизвестное птичье существо. Это был птенец. Но чей? Совершенно круглый и ни на кого не похожий, он важно восседал на троне – лишь клюв торчал из кружевной пены серо-крапчатых узорных перьев – и весь мир был у него под ногами. Блестящий глазок глядел капризно и без страха. Вдруг птенец встрепенулся и растворил клюв.
– Ой, мама! – выдохнула Ната.
Это была настоящая птичья пасть, жарко-малиновая и огромная. Казалось, что птенец проглотил кусочек солнца и растворил клюв, чтобы остудить внутренности. Он весь состоял из полыхающего провала гортани, над которым зависла крохотным вертолётиком невесомая птичка. С бесстрашием циркового дрессировщика она сунула головку прямо в пасть и отлетела, а птенец, довольный, захлопнул клюв.
Как зачарованная, смотрела Ната на происхожящее, пока мама не тронула её за рукав: смотри!
По острым досочкам забора, не сводя с птенца огромных глаз, кралась Киса. Она вся застыла, и только полусогнутые лапы механически переносили тело с одгой дощечки на другую, как в замедленной киносъёмке. А по земле, с видом разведчика на особые задания, высунув язык и не дыша, ползла Чапа. Так ползли они – сверху Киса, снизу Чапа – как две неумолимые прямые, готовые пересечься в одной точке, обозначенной птенцом.
– Чапа! – не выдержала Ната.
С любезным видом – мол, что случилось-то? – собака отошла от забора, а Киса нырнула в кусты и пропала.
– Ну что мне с ними делать?
Мама отпустила ветки и они сомкнулись, закрыв сцену, на которой чуть было не разыгралась настоящая драма.
– Замучалась я с ними, Наташа. Утят забросила, отца не кормлю. Вторую неделю пасу кукушонка. Охотников-то!
– А вдруг поймают? Чапа, бесстыжая!
Она бросилась к собаке. Не больно-то напуганная, Чапа отскочила в сторону, и, уменьшив обороты хвоста, нахально посмотрела на хозяйку: а ну, поймай! догонишь?
– Мам, что же мы будем делать?
– Сторожить кукушонка Хоть ты приехела! Кису мы сейчас поймаем и запрём в чулане, а Чапа одна его не поймает. Пойдём, посмотришь огород.
Тоько сейчас Наташа заметила, как всё выросло за три недели.
Солнце старалось вовсю. Зной наседал, подминая всё живое, выбеливая краски и глуша звуки. Всё замерло. Капуста, разомлев, ещё пыталась сохранить остатки влаги, а тонконогие помидоры, выстроившись в затылок, послушно предъявляли солнцу свои зелёные ладошки. Как первоклассники перед санитаром! Пионы уже выбросили вверх тугие кулачки бутонов и подсолнух, радуясь, подставил лучам свою конопатую рожицу. Всё цвело и благоухало, и, привлечённые жарким ароматом, в цветах копались пчёлы.
– Мам, а откуда он взялся?
– Кто?
– Кукушонок.
– Да ты забыла? Помнишь, в смородине…
– То самое гнёздышко?
Как же она могла забыть!
Весной, когда расползлись по швам смородиновые почки и обнажились туго свёрнутые бледные листья, появилось в глубине куста крохотное гнёздышко. И всё неясно было: кто хозяйка? Потом смородина раскинула свои широколапчатые листья и закрыла гнездо. Потом Наташа уехала к бабушке и забыла о нём.
Тем временем в гнезде разыгралась настоящая драма: кукушка отложила в гнезде своё яйцо и хозяйка высидела его вместе со своими птенцами. Подкидыш рос быстрее всех. Он вытолкнул из гнезда братьев и остался один.
– Бедная птаха! Не успевала его кормить. Целый день, без устали – туда-сюда, туда-сюда, только и видишь, как порхает. То комара притащит, то муху. Сначала сядет вот сюда, на ветку – грудка вздымается, дышит тяжело. Она так похудела! Сама-то не успевала поесть. Что значит мать, Наташа. Хоть неродной, но всё равно – ребёнок. Надо кормить. А этот уже кричит из гнезда: кушать ему давай! Мы как услышали этот крик, так сразу поняли, что в гнезде кукушонок.
