Это был хороший, заслуженный бесконечным трудом и собственным горбом успех, осиянный большими наградами, газетной, журнальной и киношной славой, нет, скорее, не славой, а доброй рабочей известностью, никого в стране не удивляющей, поскольку все остается верным, как в теперь уже не молодой песне насчет того, что, когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Любой не любой, а вот эти славные ребята стали героями, и Коновалов отлично знал, что они нисколечко не зазнались от головокружительного километража своих орбитальных полетов и особого положения.
С остальными ребятами было попроще. Еще со школы любимчик всех преподавателей физкультуры, отличный гимнаст, спортсмен-разрядник еще с восьмого класса, Володя Лавский с годами превратился в солидного дядю этак килограммов на девяносто. При новой встрече, когда Володя прилетел навестить своих к старости вздувавших развестись и разошедшихся родителей, Коновалов не признал в друге прежнего стройного и подтянутого Володьку, но это был именно он, тоже громко изумившийся метаморфозе, происшедшей с Коноваловым. Вместо худого и долговязого, каким Лавский ожидал его увидеть, он встретил чуть ли не своего двойника и вынужден был откровенно признать, что Коновалов выглядит весьма солидно, но намного спортивнее его, Лавского, некогда гимнастической красы и гордости сначала школы, потом аэроклуба, потом военного авиаучилища и даже целого округа. С мечтой о переходе к Гредову Лавскому пришлось расстаться. И не только с ней, но и с самолетами как таковыми — летать стал Лавский на вертолетах: не сам пожелал, а обстоятельства так сложились. Тоска, конечно, по сравнению с прежним, но ничего, можно и н а д о. Дома все в порядке. Жена в меру строга, в меру ревнива, трое детей — все девочки, «Жигули» вишневого цвета, дважды переворачивался, оба раза благополучно, зарплата с километр длиной, можно было бы и поменьше, но раз дают, значит, положено, отказываться неудобно, ибо на работе он не просто рядовой летчик-вертолетчик, а и с п ы т а т е л ь. Риск, конечно, больше в газетном представлении, но все равно работенка хлопотная, всякое может приключиться и приключалось, но, видишь, жив и здоров, как бык, а под старость лет для пионерских сборов уже набирается забавная антология всяких таких случаев.
Двинули они тогда, вспомнив старину, помнится, на два дня в горы, бог с ними, с этими родителями, пусть разводятся, а они пошли вчетвером — Володька, он, Женька и еще один газетчик, добрый парень; правда, постарше их лет на десять — Алексей Горбачев, в прошлом тоже авиатор, и потому внимал Горбачев их разговорам так, словно разговоры эти были о нем самом — чудесное свойство авиационного братства. Видит ли рыбак рыбака издалека — это еще не известно, а вот к Коновалову в одну из командировок — переправлялся через реку на пароме — подошел его лет парень и, поглядывая на красный закат, сказал: «У нас в райцентре гостиница завалилась, строят новую, ночевать в исполкоме вам ни к чему, остановитесь у меня». За ужином он похвалился, что сразу признал в Коновалове военного летчика — и не ошибся, недаром, видать, сам семь лет служил в авиационных частях.
Горбачев слушал вместе с ними истории про то, как незнакомого ему дотошливого Гибраева однажды всем отрядом проучила за скупость: распотрошили скрытую им от товарищей посылку с конфетами и фруктами. Теперь поумневший Гибраев обучал гражданских летчиков то ли в Алжире, то ли в Гане.
Бывший отличник боевой и политической подготовки Андрюша Мастинов слесарил в небольшой ведомственной типографии, а заодно освоил там переплетное дело и охотно выручал дипломников, аспирантов, соискателей и авторов непризнанных творений, заключая их труды за весьма умеренную плату в ледериновые и коленкоровые обложки с обязательным орнаментом по краю. Слава Воронин и Гек Бочарников трудились на целинных землях, причем не в качестве пилотов сельхозавиации, а самыми настоящими механизаторами, и это, — уверяли они, — им нравилось.
Осетин Феликс Заметов, известный среди курсантов тем, что когда врач-хирург «браканул» его на медицинской комиссии, он встретил его вечерком у дома и решительно уговорил не делать глупостей, с чем врач на удивленье Феликсу согласился без охоты, но быстро, — обслуживал теперь арктических полярников, летал на станцию «Северный полюс-23» к зимовщикам, неважно жил с женой Галкой, ругался с ней и мирился, она несколько раз уезжала от него, но потом снова возвращалась на Север.
