— Вот-вот, — с готовностью подхватил он, снова сожалея о своей быстрой победе, — действительно, ни вертолета! — а сам испытующе глянул ей в лицо: не знает ли она, ангелица, и з р я д н о проторчавшая в бездельной конторе у отпетого бабника Бинды, что называют на своем языке любители ловеласных утех «термином» в е р т о л е т — аэродромное знакомство, так, кажется, или еще что-либо похлеще. «Ого, братец, куда тебя заносит, — попридержал он себя. — Не надо нервничать, при чем тут твои нервы, и эта девочка, и этот дурацкий в е р т о л е т, и вообще, какое у тебя право есть — думать о людях только плохо? Нет у тебя такого права».
— Давайте-ка я попрошу машину, — сказал он, и Нея, должно быть, удивилась оттенку примирения, прозвучавшему очень явственно, хотя они и не ссорились. «Ну и даешь ты, Коновалов!» — выругал он себя, потому что нет ничего бестактнее, чем ставить человека в зависимое положение: Нея могла подумать, что он делает ей какое-то одолжение с этой машиной, которую еще надо вызвать, суметь опередить других, потому что в такую погоду желающих пройтись пешком не будет, все навалятся на гараж, и следует поспешать — самое время звонить.
— Вообще-то я всегда только пешком хожу, — объяснил он, берясь за трубку, — но тут особый случай (он хотел сказать про театр, но потом не стал), да и время ваше не надо терять…
Нея оказалась сообразительна:
— Нет, это ваше время терять не надо.
Не понравилось это возражение Коновалову.
— Мое? А почему мое? — с еле заметным вызовом спросил он («Что ты, милая, понимаешь во времени, умеешь ли ты ценить его?» — было подтекстом). — Время никогда не может быть целиком и полностью вашим или моим, — многозначительно изрек Коновалов фразу и посчитал ее удачной.
Нея отпарировала иронией:
— Разумеется, оно принадлежит нашей эпохе.
«Ну и ну, — снова сказал сам себе Коновалов это «ну и ну» не в первый раз за время беседы, — а ты, оказывается, непростая штучка!»
— Нет, не эпохе, то есть да, — запутался он, лихорадочно соображая, как бы ответить поумнее, и наконец сообразил. — Его обычно делят. На двоих, на троих, на четверых…
Тут он почувствовал, что его несет не туда, куда он хотел, невольно возникает подтекст довольно-таки скабрезный — может еще подумать, что он делил время на жену и еще трех душевных знакомиц. «Слишком богатое становится у тебя воображение, Коновалов!» — осадил он себя. Ведь это же надо так подумать, а нормальному человеку в мысли такое никогда не придет. Вот и Нее не пришло тоже, поскольку она возразила, будто бы и не слыша этой его последней умности:
— Но, Николай Васильевич, вы не знаете, где я живу.
— Вот и узна́ю, — ответил он, не подумав, потому что его занимало другое: в диспетчерской сегодня могла дежурить Мурикова, а с ней у него за шесть лет так и не наладилось никакого душевного контакта, то ли он ее невзлюбил, то ли она его, во всяком случае не было еще такого раза, чтобы она хотя бы на полминуты, но не затянула бы с вызовом или не понапридумывала еще какой-нибудь оправдательной галиматьи, чтобы он сидел и ожидал машины в то время, как другие его коллеги спокойно разъезжались.
«Занято».
Еще раз набрал номер и тут услышал такое, от чего не возрадовался, ясно представив себе отход Лидии Викторовны и Михаила в театр по дождю, без него, под аккомпанемент дождя и тихих проклятий Лидии Викторовны:
— А то ведь, Николай Васильевич, ехать далеко, за город. Тридцать три километра.
Пришлось засмеяться, зная, однако, что молвленное Неей наверняка не шутка, а правда, но все же еще надеясь на первое:
— У вас, что там, свиданье на тридцать третьем километре?
— Да нет, не свиданье. Я там живу. Совхоз имени Фрунзе.
Коновалов только успел сказать: «Вот это да!» — как в трубке раздался хрипатый голос Муриковой: «Гараж слушает». — «Проклятье!» — чуть не сказал вслух Коновалов. Ведь назавтра эта Мурикова всем растрезвонит: сами об экономии печетесь, а госбензин чуть ли не на дорогу льете, вот Коновалов за вечер за полста и даже больше километров наматывает.
Коновалов вознамерился — если Мурикова надумает вступить с ним в дискуссию по поводу бензина или еще по какому бы то ни было поводу, хотя бы и о шестидесяти километрах, то он поддаст ей такого жару…
— Машину, — попросил он убедительно, надеясь, однако, что разговор продолжится, и подумав, что диспетчер напрокат единорогов не выдает. Но Мурикова словно предчувствовала, что дискуссия на сей раз совершенно излишня, и выжидательно умолкла, вслушиваясь в довольно грозное дыхание Коновалова.
А Коновалов в ожидании продолжал размышлять: еще какой шофер попадется; может, и такой болтун, все назавтра по секрету будут передавать новость о том, как Коновалов и куда ехал с девочкой. Но решил плюнуть на все Коновалов и быть до конца хорошим, и стиснул он трубку телефона так, будто хотел скомандовать открыть огонь по рейхстагу.
Еще несколько секунд, и он услышал:
— Козлов! На выезд!
