Про себя он прикинул, что Нее понадобится минут пятнадцать, чтобы аккуратно переписать перевод, и еще какое-то время, чтобы обдумать то, о чем она ему хочет сообщить, но не решается, — или ему все это уже просто мерещится, во всяком случае, у него есть добрая четверть часа, и он может «повкалывать», позарез ему нужно сейчас связаться с начальником ОБХСС — посоветоваться по вчерашнему групповому заявлению колхозников, но звонок отвлечет Нею, непременно отвлечет, ведь Коновалов больше всего будет говорить не о Сидорове или Петрове, а о З а р ь я н о в е, и тут фамилию Зарьянова не сокроешь, начальник ОБХСС деятель прямоватый, не чета полковнику — однофамильцу марьинского Клюева, никаких уловок не признает, ему все надо подавать прямым текстом в лоб, можно, конечно, позвонить из соседнего кабинета, но там подручные вездесущего Корнеева т а к удивятся, что потом придется терять время на ненужные объяснения — и отнюдь не с Корнеевым, а с шефом, постоянно внушавшим сотрудникам, что самый оптимальный способ досконально разобраться с любым делом — это как можно меньше посвященных в его обстоятельства; нет, он лучше завтра позвонит, ибо до конца рабочего дня остается всего-то чуть больше получаса, лучше повнимательнее изучить заявление и постараться понять, почему оно не появилось на свет раньше, а именно тогда, когда ущемили интересы троих подписавшихся; как только стал зажимать их новый председатель колхоза, так и обнажилась у него масса грехов, а ведь он не такой уж и новый, третий год как сменил старого, ушедшего на пенсию, который умел ладить со всеми, верно, и хозяйство из средних не вылезало, но и громких заявлений тоже не водилось, а сейчас колхоз в передовых, зато чернильные «телеги» поштучно и целыми обозами тянутся в самые разные ворота, выходит, не всем по нутру действия нового председателя.
Неи для него уже не было.
Он не пожалел, что еще позавчера, после того как ему принесли это групповое заявление, не поленился запросить архив и теперь с наслаждением вчитывался в другую бумагу, архивную, которая подтверждала его догадку об одном из авторов заявления, активном борце за справедливость и не менее активном завсегдатае базарных рядов, особенно по весне, когда у горожан в чести парниковые огурцы и помидоры.
Официально этот несносный, весьма искушенный в чернильных баталиях автор числился сначала в передовиках совхоза имени Фрунзе, потом колхозником соседней сельхозартели «Красный труд». Причем и там его называли ветераном, называли тоже совершенно официально, потому как помнили учиненный с помощью двух областных газет разнос местному руководству за безгражданственность, близорукость и черствость в отношении к бывалым фронтовикам, одним из каковых являлся Зарьянов, ущемленный тем, что его фотография со стенда участников войны была снята на том основании, что его слишком часто видят на базаре. Если бы однофамилец Неи Зарьяновой не погряз в рыночных увлечениях, у него могла быть хорошая биография. Но человек почему-то захотел напоследок иной, легкой жизни.
«Легкой, говорите? — с издевкой вопрошал старый Зарьянов Коновалова в прошлую с ним, года три назад, беседу и ехидно ухмылялся. — А ты, начальник, идейно не охорашивайся, знаем все это с тех пор, как ты под стол пешком ходил!»
Коновалов напомнил, что вместе с ним на брудершафт не пивал.
«Пивал не пивал, все едино — к чертям на закуску, начальник, спешим. И вы, и мы! Упирайся не упирайся, а все там будем!..» — смежив веки, смиренно проговорил Зарьянов.
«Так уж и все?» — возразил Коновалов.
«Факт!» — ухмыльнулся собеседник и расклеил веки, придав лицу глуповато-наивное выражение.
Но, ухмыляясь, он не забывал оценивающе оглядывать все вокруг себя. Особенно пристально он прощупывал стоимость увиденного на Коновалове костюма, и нечто вроде сочувствия мелькнуло на его лице, но буквально через миг оно обрело такое выражение, с каким, вероятно, осматривался на незнакомой земле матрос Колумба — небритый, полуголодный, с непроветрившимися мыслями о бунте, полный опасливого недоверия, любопытства и еще неосознанного ощущения того, что он оказался намного удачливее тех, которых великий генуэзец на правах командира приказал за непослушание развешать на реях.
И хоть Коновалов виделся ему если не Колумбом, то все равно немалым начальником, он довольно бесстрашно предложил Коновалову: «Стань лучше на мое место! Рубль, он тоже трудов любит — и короткий и длинный тем более. Полиэтилен, чтобы раздобыть, это, знаешь, сколько побегать надо вдоль вагонов, чтобы с проводниками договориться? А органика? Нынче все по науке. Это раньше — сунул рассаду, сыпанул навозу и жди — заалеет помидорчик. А нынче — не то, и товарный вид важен, и вкус тоже. Совхозники с кооперацией тоже нынче не в дреме, зевать нельзя».
Помолчав, провел заскорузлой рукой по ватным штанам, шевельнул сапогами и заключил глубокомысленно: «Ремесло не коромысло, плеч не оттягивает, а выручить может».
